Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

солнышко

П.А. Михин "о том, как я не получил звезду Героя СССР"

Как я не получил Звезду Героя
О том, что у нас в дивизии появилось якобы за форсирование Днестра семнадцать Героев, а восемнадцатого, шустрого ординарца какого-то начальника, оказавшегося бывшим кровавым полицаем, лишили этого звания по требованию его односельчан, я узнал в 1970 году, будучи в Москве на встрече ветеранов. Узнал и о том, что причитавшуюся мне Звезду отдали комсоргу стрелкового полка, который никогда не был в боях, а обитал в тылах и при штабе. А чтобы ему не было стыдно перед сослуживцами за незаслуженное звание, его срочно, еще до вручения наград, перевели в соседнюю дивизию.
Collapse )

Воспоминания П.А. Михина попали мне совершенно случайно. С каким же удивлением я прочитал историю о молодом лейтенанте, получившим звание Героя вместо подлинного героя. Дело в том, что я лично знал этого бывшего лейтенанта комсомольца. Потому вычислить его имя было совсем несложно.
Разговаривая с ним незадолго до его кончины, я смотрел на Золотую Звезду на лацкане его пиджака и благоговел, что довелось мне общаться с таким человеком! Беда (((
Михин пишет, что политработник был человеком порядочным. Всю жизнь, словно укор, он носил чужую награду, и даже знал чью. Какого ему было...
Папа вспоминал. Его комбат, и одновременно командир его танка, однажды показал ему на другого командира танкового батальона из их бригады. И сказал: "Мою Звезду носит". В наградных документах описали бой, выигранный командиром моего отца, а фамилию вписали другого комбата. Через много лет батя, уже сам будучи полковником, встретил этого Героя СССР в автобусе в Минске. Тот тоже носил полковничьи погоны. Отец его узнал, подошёл, заговорил. "Герой" сказал, что никого уже не помнит, и прежнего папиного командира тоже не помнит.
солнышко

из книги Никулина Н.Н. "Воспоминания о войне"

В июле 1944 года немцы оставили свою оборонительную позицию южнее Пскова и мы двинулись вслед за ними. Четыре дня и три ночи прошли в непрерывном наступлении; короткие бои чередовались с маршами, и мы не знали ни сна, ни отдыха. Наконец, к исходу четвертого дня, было объявлено о привале с ночевкой. После длительного напряжения, после грохота и бешеной езды сразу наступили спокойствие и тишина. Оглядевшись кругом, мы попали во власть удивительного ощущения новизны окружающего мира, которое всегда возникает у людей, проведших много дней на передовых позициях. Мы вновь открывали этот мир для себя, пораженные его красками, его запахами, тем, что он существует.
Я поднялся на небольшой холм, с которого открывалась широкая панорама. Здесь было все: домики, деревья, зеленые луга и далекий горизонт, но не было ни воронок, ни искореженного металла, ни колючей проволоки. Стоять на открытом месте во весь рост было необычно и странно. Тишина вызывала беспокойство, немного пугала и подавляла. Хотелось пригнуться к земле, слиться с окружающим — слишком сильны были фронтовые привычки. С такими ощущениями я стал готовиться к ночлегу. Долгая жизнь на войне приучила меня при любых обстоятельствах искать
* Этот сон, действительно приснившийся мне в 1944 году, произвел на меня столь сильное впечатление, что я записал его сразу после войны, в 1945 году.
хорошо укрытое, надежное место для сна — иначе (я это знал), сон будет беспокойным и не принесет отдыха.
Обычно мы наспех выкапывали в земле небольшие ямы, в которых можно было бы улечься, скорчившись в три погибели, и спали в них. На этот раз чудесное место для ночлега оказалось совсем рядом. На самой вершине холма виднелась вырытая кем-то свежая яма, глубиной метра полтора, в меру широкая и длинная, как раз по моему росту. Она позволяла даже свободно вытянуть ноги. Что можно было еще желать? Радостный, прыгнул я в яму и, завернувшись в плащ-палатку, улегся на дно. Там было сухо, глинистая земля хорошо пахла, и я почувствовал себя дома, в уютной привычной обстановке. Засыпая, я видел у самого лица большого рыжего муравья, который смотрел на меня металлическим глазом.
Спал я долго, весь вечер и ночь и проснулся лишь на другое утро с тяжелой головой, наполненной воспоминаниями о странных снах. Эти сны казались мне такими явственными, такими необычными, что, еще не открыв глаз, я начал восстанавливать их в памяти.
Мне снилось, что к яме, где я лежу, подошли какие-то люди, положили рядом с ней что-то тяжелое, осыпав на меня комки земли. Потом сверху закричали: «Эй, ты! Куда залез! Вставай!» Я ворочался, что-то бормотал и не хотел просыпаться. Новое требование вылезти из ямы зазвучало властно, и в тоне, которым оно было произнесено, я уловил нотки, вселившие в меня страх и ожидание важного, трагического события. Мне снилось далее, что, наполовину проснувшись, я вылез из ямы и шагнул в сторону.
— Куда ты прешь, скотина? — послышался голос.
— Эх, славяне, и сюда забрались! — ответил другой.
Передо мной на плащ-палатке лежал убитый. Лицо его было опалено и закопчено, оторванная рука приставлена к плечу. Вид мертвеца не вызвал во мне никаких эмоций, настолько привычным и каждодневным было это зрелище. В состоянии сонного отупения, которое не оставляло меня, я был потрясен другим. Знамя, укрывавшее покойника, и деревянный столбик-обелиск, лежащий рядом, резали глаза своим пронзительно красным цветом, какой бывает только в кошмарном сне, в бреду или горячке. Их яркие поверхности, освещенные заходящим солнцем, гипнотизировали и пугали. В них было нечто безжалостное и безумное, словно они радовались, несмотря ни на что и неизвестно чему, какой-то дьявольской радостью. Обалдевший, я стоял несколько мгновений и смотрел, а собравшиеся смотрели на меня. Наконец я увидел на одном из них полковничьи погоны и механически приветствовал его, протянув руку к пилотке... Хорош я был! Шинель без ремня и хлястика, вся в глине, в левой руке — грязный котелок и сидор с сухарями. Физиономия небритая, опухшая, с красными полосами и пятнами от подложенного под голову на ночь полена. Полковник крякнул и отвернулся.
— Уходи отсюда, ты! — кричали мне.
И я отошел в сторону, лег в кусты и, завернувшись с головой в шинель, уснул.
Сновидения мои продолжались, и, как это часто бывает, я чувствовал себя одновременно действующим лицом и зрителем. Мне снилось, что я лежу совсем не в кустах, а на краю ямы, на плащ-палатке, и что это я убит. Грубый голос звучал надо мной, называя меня почему-то Петром Игнатьевичем Тарасовым, рассказывал, что я честно выполнил свой долг и принял смерть как подобает русскому человеку. Потом люди целовали меня в черный лоб, закрыли лицо тряпицей и опустили в яму. Три раза грохнул залп, как будто рвали большой брезент, и все кончилось.
Я лежал, не испытывая ни страха, ни жалости к себе — скорей, успокоение. И тут я понял, что уже давно подготовлен к такому концу, что уже давно живу уверенный в его приходе. Я понял, что страх, который вжимал меня в землю, заставлял царапать ее ногтями и шептать импровизированные молитвы, был от животного, а человеческой душой своей, быть может неосознанно, я уже был по другую сторону черты. Я понял, что маленькая и слабая душа моя уже давно умерла, оставшись с теми, кто не вернется.
Я понял, что если и переживу войну, ничего для меня не изменится. Навсегда сохранится пропасть между мной и течением событий, все потеряет смысл, задавленное тяжелым грузом прошлого. Я понял, наконец, что мое место здесь, в этой яме, рядом с такими же ямами, в которых лежат подобные мне. Поняв это, я погрузился в спокойное, безмятежное небытие, прерванное лишь утренним пробуждением... Восстановив таким образом свой сон, я вдруг почувствовал, что лежу в кустах, а не там, где обосновался с вечера. Пораженный, вскочил я на ноги и увидел вблизи холм со свежей могилой. Ярко-красный обелиск венчал ее. Подойдя ближе, я заметил на основании обелиска жестянку. В ней гвоздем были пробиты буквы: Гвардии лейтенант Тарасов П. И. 1923-1944.
солнышко

Сергей Николаевич Ланской (1774 - 1814)

В Гродно на старом Антоновском кладбище похоронен генерал Сергей Ланской, погибший в войне с Наполеоном. В своё время ещё в школе нам говорили, что якобы Сергей Николаевич приходится братом генералу Петру Ланскому, второму мужу Натальи Гончаровой - Пушкиной.
Спасибо интернету, теперь я знаю подлинную биографию героя.
IMG_20180611_134629
Collapse )
солнышко

неразбериха

«Неразбериха».
После всенощной к отцу Филиппу, настоятелю храма что в селе Угрюмиха, подошла староста и подала ему поминальную записку.
- Батюшка, что же это твориться?! – Возмущается староста. – Ты погляди что пишут. Нет, я Дусе велела, больше такого безобразия она не примет.
Отец Филипп устало лезет в карман за очками, и, не надевая их, так сложенными и подносит к глазам. Записка «о здравии» читает батюшка.
Collapse )
солнышко

Маша

Оригинал взят у sadalskij в Маша
Маша Брускина
26 октября 1941 года фашисты провели первую публичную казнь на оккупированной территории, повесив в разных частях Минска двенадцать подпольщиков. На воротах дрожжевого завода по улице Октябрьской повесили троих: Машу Брускину, Кирилла Труса, Володю Щербацевича.

Collapse )

солнышко

Понедельник (6) "После оккупации"

Понедельник (6) «После оккупации» (окончание)
Вчера я разместил у себя историю мальчика еврея, который целых три года выживал на оккупированной немцами территории западной Беларуси. Ему очень и очень повезло остаться живым. В конце своих воспоминаний он, бесконечно счастливый, пишет, как опустился на колени перед советским солдатом освободителем.
И вот, война закончилась. Так как мальчику Хаиму повезло далеко не всем. Из трёх миллионов евреев, проживавших на территории довоенной Польши, назад вернулось что-то около двухсот тысяч. Везде по-разному. Например, в городе Кельцы до войны еврейская община составляла двадцать пять тысяч человек. Вернулось меньше трёхсот. И на этих три сотни выживших евреев их сограждане поляки глядели косо.
Collapse )
солнышко

Воскресенье (5) "В оккупации"

Воскресенье (5) "В оккупации"
Когда мы переехали в Гродно, мне было восемь лет. Это как раз время начала отъезда евреев на свою историческую родину. В те годы много говорили о евреях. Даже среди детей ходило множество легенд на еврейскую тему. Помню, мои польские друзья, переходя на шепот, рассказывали, что одно время евреи будто бы воровали польских детей и выкачивали у них кровь, которую потом добавляли в мацу. Что такое маца я не знал, но на всякий случай уточнял, а русских детей они часом не воруют?
Collapse )
солнышко

фудель сергей иосифович

Вот, друзья прислали размышления человека. Он столкнулся с наследием Фуделя и полюбил его навсегда. Здесь выдержки из писем Сергея Иосифовича, наверное это самое пронзительное из всего того, что после него осталось.

"Я бесконечно благодарен людям, открывшим мне в нужное время Сергея Иосифовича Фуделя.
Некрещеный в свои тридцать, я искал какой-то правды хотя бы здесь, на земле. Как для многих, школой стало изучение памятников культуры. На исходе зимы 1996 года мне, тогда еще под опекой старшего коллеги Геннадия Рожицина, случилось работать над маршрутом путешествия по четырем клязьминским городкам. Петушки. Костерево. Орехово-Зуево. Покров…
Collapse )
солнышко

тени прошлого

Иногда бывает, всплывёт что-нибудь этакое из древних воспоминаний. И думай к чему бы это. Неожиданно вспомнилось слово "рабкрин", это аббревиатура такая - "рабоче-крестьянская инспекция". Работа Ленина "Как нам реорганизовать рабкрин", а ещё его же - "Шаг вперёд, два шага назад". И много ещё такого было в нашей юности. Ничего, конспектировали даже, и как-то умудрялись по этакой дуристике сдавать зачёты и получать неплохие оценки на экзаменах.
Тут увидал "Капитал" Карла Маркса, вспомнил, что я и его изучал, вот эту толстенную книжкищу. Даже гордсть за себя в душе шевельнулась. Хотя, если быть честным, то не столько я его изучал, сколько конспектировал.