Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

солнышко

П.А. Михин "о том, как я не получил звезду Героя СССР"

Как я не получил Звезду Героя
О том, что у нас в дивизии появилось якобы за форсирование Днестра семнадцать Героев, а восемнадцатого, шустрого ординарца какого-то начальника, оказавшегося бывшим кровавым полицаем, лишили этого звания по требованию его односельчан, я узнал в 1970 году, будучи в Москве на встрече ветеранов. Узнал и о том, что причитавшуюся мне Звезду отдали комсоргу стрелкового полка, который никогда не был в боях, а обитал в тылах и при штабе. А чтобы ему не было стыдно перед сослуживцами за незаслуженное звание, его срочно, еще до вручения наград, перевели в соседнюю дивизию.
Collapse )

Воспоминания П.А. Михина попали мне совершенно случайно. С каким же удивлением я прочитал историю о молодом лейтенанте, получившим звание Героя вместо подлинного героя. Дело в том, что я лично знал этого бывшего лейтенанта комсомольца. Потому вычислить его имя было совсем несложно.
Разговаривая с ним незадолго до его кончины, я смотрел на Золотую Звезду на лацкане его пиджака и благоговел, что довелось мне общаться с таким человеком! Беда (((
Михин пишет, что политработник был человеком порядочным. Всю жизнь, словно укор, он носил чужую награду, и даже знал чью. Какого ему было...
Папа вспоминал. Его комбат, и одновременно командир его танка, однажды показал ему на другого командира танкового батальона из их бригады. И сказал: "Мою Звезду носит". В наградных документах описали бой, выигранный командиром моего отца, а фамилию вписали другого комбата. Через много лет батя, уже сам будучи полковником, встретил этого Героя СССР в автобусе в Минске. Тот тоже носил полковничьи погоны. Отец его узнал, подошёл, заговорил. "Герой" сказал, что никого уже не помнит, и прежнего папиного командира тоже не помнит.
солнышко

из книги Никулина Н.Н. "Воспоминания о войне"

В июле 1944 года немцы оставили свою оборонительную позицию южнее Пскова и мы двинулись вслед за ними. Четыре дня и три ночи прошли в непрерывном наступлении; короткие бои чередовались с маршами, и мы не знали ни сна, ни отдыха. Наконец, к исходу четвертого дня, было объявлено о привале с ночевкой. После длительного напряжения, после грохота и бешеной езды сразу наступили спокойствие и тишина. Оглядевшись кругом, мы попали во власть удивительного ощущения новизны окружающего мира, которое всегда возникает у людей, проведших много дней на передовых позициях. Мы вновь открывали этот мир для себя, пораженные его красками, его запахами, тем, что он существует.
Я поднялся на небольшой холм, с которого открывалась широкая панорама. Здесь было все: домики, деревья, зеленые луга и далекий горизонт, но не было ни воронок, ни искореженного металла, ни колючей проволоки. Стоять на открытом месте во весь рост было необычно и странно. Тишина вызывала беспокойство, немного пугала и подавляла. Хотелось пригнуться к земле, слиться с окружающим — слишком сильны были фронтовые привычки. С такими ощущениями я стал готовиться к ночлегу. Долгая жизнь на войне приучила меня при любых обстоятельствах искать
* Этот сон, действительно приснившийся мне в 1944 году, произвел на меня столь сильное впечатление, что я записал его сразу после войны, в 1945 году.
хорошо укрытое, надежное место для сна — иначе (я это знал), сон будет беспокойным и не принесет отдыха.
Обычно мы наспех выкапывали в земле небольшие ямы, в которых можно было бы улечься, скорчившись в три погибели, и спали в них. На этот раз чудесное место для ночлега оказалось совсем рядом. На самой вершине холма виднелась вырытая кем-то свежая яма, глубиной метра полтора, в меру широкая и длинная, как раз по моему росту. Она позволяла даже свободно вытянуть ноги. Что можно было еще желать? Радостный, прыгнул я в яму и, завернувшись в плащ-палатку, улегся на дно. Там было сухо, глинистая земля хорошо пахла, и я почувствовал себя дома, в уютной привычной обстановке. Засыпая, я видел у самого лица большого рыжего муравья, который смотрел на меня металлическим глазом.
Спал я долго, весь вечер и ночь и проснулся лишь на другое утро с тяжелой головой, наполненной воспоминаниями о странных снах. Эти сны казались мне такими явственными, такими необычными, что, еще не открыв глаз, я начал восстанавливать их в памяти.
Мне снилось, что к яме, где я лежу, подошли какие-то люди, положили рядом с ней что-то тяжелое, осыпав на меня комки земли. Потом сверху закричали: «Эй, ты! Куда залез! Вставай!» Я ворочался, что-то бормотал и не хотел просыпаться. Новое требование вылезти из ямы зазвучало властно, и в тоне, которым оно было произнесено, я уловил нотки, вселившие в меня страх и ожидание важного, трагического события. Мне снилось далее, что, наполовину проснувшись, я вылез из ямы и шагнул в сторону.
— Куда ты прешь, скотина? — послышался голос.
— Эх, славяне, и сюда забрались! — ответил другой.
Передо мной на плащ-палатке лежал убитый. Лицо его было опалено и закопчено, оторванная рука приставлена к плечу. Вид мертвеца не вызвал во мне никаких эмоций, настолько привычным и каждодневным было это зрелище. В состоянии сонного отупения, которое не оставляло меня, я был потрясен другим. Знамя, укрывавшее покойника, и деревянный столбик-обелиск, лежащий рядом, резали глаза своим пронзительно красным цветом, какой бывает только в кошмарном сне, в бреду или горячке. Их яркие поверхности, освещенные заходящим солнцем, гипнотизировали и пугали. В них было нечто безжалостное и безумное, словно они радовались, несмотря ни на что и неизвестно чему, какой-то дьявольской радостью. Обалдевший, я стоял несколько мгновений и смотрел, а собравшиеся смотрели на меня. Наконец я увидел на одном из них полковничьи погоны и механически приветствовал его, протянув руку к пилотке... Хорош я был! Шинель без ремня и хлястика, вся в глине, в левой руке — грязный котелок и сидор с сухарями. Физиономия небритая, опухшая, с красными полосами и пятнами от подложенного под голову на ночь полена. Полковник крякнул и отвернулся.
— Уходи отсюда, ты! — кричали мне.
И я отошел в сторону, лег в кусты и, завернувшись с головой в шинель, уснул.
Сновидения мои продолжались, и, как это часто бывает, я чувствовал себя одновременно действующим лицом и зрителем. Мне снилось, что я лежу совсем не в кустах, а на краю ямы, на плащ-палатке, и что это я убит. Грубый голос звучал надо мной, называя меня почему-то Петром Игнатьевичем Тарасовым, рассказывал, что я честно выполнил свой долг и принял смерть как подобает русскому человеку. Потом люди целовали меня в черный лоб, закрыли лицо тряпицей и опустили в яму. Три раза грохнул залп, как будто рвали большой брезент, и все кончилось.
Я лежал, не испытывая ни страха, ни жалости к себе — скорей, успокоение. И тут я понял, что уже давно подготовлен к такому концу, что уже давно живу уверенный в его приходе. Я понял, что страх, который вжимал меня в землю, заставлял царапать ее ногтями и шептать импровизированные молитвы, был от животного, а человеческой душой своей, быть может неосознанно, я уже был по другую сторону черты. Я понял, что маленькая и слабая душа моя уже давно умерла, оставшись с теми, кто не вернется.
Я понял, что если и переживу войну, ничего для меня не изменится. Навсегда сохранится пропасть между мной и течением событий, все потеряет смысл, задавленное тяжелым грузом прошлого. Я понял, наконец, что мое место здесь, в этой яме, рядом с такими же ямами, в которых лежат подобные мне. Поняв это, я погрузился в спокойное, безмятежное небытие, прерванное лишь утренним пробуждением... Восстановив таким образом свой сон, я вдруг почувствовал, что лежу в кустах, а не там, где обосновался с вечера. Пораженный, вскочил я на ноги и увидел вблизи холм со свежей могилой. Ярко-красный обелиск венчал ее. Подойдя ближе, я заметил на основании обелиска жестянку. В ней гвоздем были пробиты буквы: Гвардии лейтенант Тарасов П. И. 1923-1944.
солнышко

былое и думы

IMG_20181221_110217
Эти шесть клёнов в 1985 году ко дню Победы мы вдвоём с Сашей Гришко высаживали в центре Петушков. Шесть клёнов в память о наших земляках, шести Героев Советского Союза.
Пройдёт десять лет и в цинковом гробу с Северного Кавказа привезут и похоронят самого Сашку. Теперь его имя выбито на обелиске, что установлен совсем недалеко от этой нашей аллеи из шести памятных клёнов.
Сегодня проходил мимо. Коснулся каждого ствола:
- Здравствуйте, клёники!
Спят и не отвечают. Но всё равно, мне кажется, они нас помнят.
солнышко

Сергей Николаевич Ланской (1774 - 1814)

В Гродно на старом Антоновском кладбище похоронен генерал Сергей Ланской, погибший в войне с Наполеоном. В своё время ещё в школе нам говорили, что якобы Сергей Николаевич приходится братом генералу Петру Ланскому, второму мужу Натальи Гончаровой - Пушкиной.
Спасибо интернету, теперь я знаю подлинную биографию героя.
IMG_20180611_134629
Collapse )
солнышко

ко дню Великой Победы

Утром, собираясь ехать в Ватикан, мы с дочерью решили воспользоваться услугами римской подземки. Спустились в метро, стоим ждём прибытия поезда. Народу рядом с нами немного, лишь несколько пожилых немцев. Не привлекая к себе внимания тихо переговариваемся с дочкой. Никому не мешаем.
Подходит состав, останавливается. Открываются двери вагона. Я пропускаю перед собой пожилых немцев. Все, кроме одной фрау, проходят внутрь, а она остаётся стоять практически на самом ходу. Я пытаюсь войти вслед за ней, а она, большая крепкая женщина, меня не пропускает. Извиняюсь и прошу пройти её внутрь. Она громко пародирует мои слова и продолжает стоять на месте. Догадываюсь, женщина провоцирует на скандал, и я не знаю как мне поступить.
В этот момент поезд отправился дальше. Двери закрываясь, прижали меня между створок, и я невольно подвинул немку вглубь вагона. Глянув на меня мельком, тётенька кивнула головой и сказала, хоть и негромко, но удовлетворённо:
- Русише швайне.
Я не знаю немецкого языка. Языка, на котором писали великие Гёте и Гейне, языка, словами которого мыслил гениальный Ницше. Все мои познания в нём ограничиваются всего несколькими, но очень важными для моего детства фразами: "хенде хох", "Гитлер капут", "дойчен зольдатен унд унтерофицирен", "цурюк", "мамка млеко яйка", ну и конечно же "русише швайне". Поиграли мы в немцев достаточно.
Я почувствовал как слова пожилой фрау обожгли меня. Обожгли, но даже не столько моё самолюбие, сколько, уснувшую было во мне память о тех фронтовиках, которых я помнил ещё совсем нестарыми. Что мог я сказать в ответ этой немке? Конечно "Гитлер капут"! Не "хенде хох" же, правда?
В этот момент я поймал взгляд моей дочери и её молчаливую просьбу:
- Пожалуйста, промолчи.
И я промолчал. Подумал только, наверняка это дочка какого-то немецкого солдата. Или офицера. Армейского или СС. Воевал её папа на восточном фронте или убивал несчастных русских пленных в каком-нибудь немецком концлагере. Неважно. Определённо он был нашим врагом. Потому и дочь его воспиталась в том же духе.
Я промолчал и вдруг ощутил, как захлёстывает меня чувство огромной благодарности моему отцу, и моему тестю, и нашим с матушкой дядькам. И не только им, но и всем, кто защитил меня, во-первых, от отца этой женщины, а, во-вторых, и от неё самой. Если бы не они, был бы я сейчас рабом и кормил бы свиней на ферме у этой фрау, а потом пеплом моего сожжённого тела удобряла бы рачительная немка поля под картошку и свою любимую капусту.
Только вышло всё по-другому. Мои предки "нагнули" её папу, её свёкра и прочих носителей языка великих Гёте и Ницше. И научили, что не надо входить к нам с мечом.
Правда, мстить и превращать их в скотину они не стали. Потому что мы другие, и они это чувствуют. Чувствуют и боятся, из-под полы трусливо обзывая нас "свиньями".
Завтра утром, хотя нет, уже сегодня, я отслужу в часовне панихиду в память о героях той великой войны. Потом мы с матушкой возьмём портреты наших отцов, и вместе с ними, вечно живыми, пройдём по главной улице нашего посёлка.
А ещё завтра же обе наши внучки всё с теми же портретами прадедушек в руках пойдут по улицам Москвы.
Пускай привыкают чувствовать себя победителями.
солнышко

к столетию революции

Расскажу маленькую историю, эпизод из жизни одной верующей женщины, всю жизнь служившей при храме. Была она и псаломщицей, и за свечным ящиком стояла. Там же при храме познакомилась и позже сошлась с одним пожилым вдовцом. Стали они жить вместе.
Он человек верующий, очень правильный и положительный. Много помогал батюшке. Последние годы жизни пролежал в параличе. Язык его не слушался, и руки не слушались. Если что собирался взять или переставить, то делал это медленно и с большим трудом.
Однажды эта женщина, готовясь к службе, решила посмотреть минею. Минея старинная дореволюционная. Книга большого формата с текстами песнопений, набранных крупными буквами. Открывает она минею и обнаруживает в ней большой портрет Владимира Ильича Ленина. Старый, лет ещё пятидесятых. Кто-то уже давно вырезал его из журнала и зачем-то на долгие годы оставил лежать в церковной книге.
Время уже было перестроичное, потому женщина взяла этот портрет и безбоязненно бросила его в печку. В этой печке сжигали прочитанные записки и прочую, выходящую из храма ненужную макулатуру.
После всего она пошла домой проверить больного супруга. Входит в комнату, старик лежит на диване с закрытыми глазами, вроде как спит. Она к нему подходит и наклоняется, собираясь поправить на нём одеяло.
В этот момент старик открывает глаза и резко бьёт её по лицу ладонью. Ударил и с величайшей злобой совершенно отчётливо, чего не делал из-за болезни во все последние годы, произнёс:
- Вот тебе за это! – Порывался сказать ещё что-то, но не смог речь его вновь стала бессвязной. Рука бессильно упала на диван рядом с телом, и он заснул.
О том, что ударил жену, он не помнил.
солнышко

самое дорогое

«Самое дорогое»
Знакомая женщина рассказывала. Мы с ней одногодки. Даже в одном месяце родились. Я вёл машину и слушал её рассказ о том, как они во времена нашего с ней далёкого детства всем классом собирали макулатуру. Мы тоже собирали, и металлолом собирали.
Кто-нибудь из старших, пионервожатая или классный руководитель взвешивали кучу бумаги, собранную пионерами, и данные тут же записывали на большой, здесь же вывешенный разлинованный кусок ватмана.
Каждый из классов старался собрать макулатуры побольше, и завоевать почётное первое место. Тогда это называлось «социалистическим соревнованием». «Социалистическим», это значит – бесплатным. За первое место полагался большой переходящий красный вымпел. Потом мы смотрели на этот вымпел и радовались, что смогли помочь нашей горячо любимой стране. Эта мысль согревала нам наши сердца.
Класс моей собеседницы изо всех сил конкурировал с параллельным классом таких же пятиклассников, как и она сама. Количество собранных килограммов макулатуры разнилось буквально на несколько килограммов. И тогда председатель совета отряда бросил клич:
«Каждый немедленно идёт куда угодно и приносит хоть что-нибудь, что можно бросить на весы победы»!
Эта женщина, а тогда ещё двенадцатилетняя девочка помчалась домой. Она уже знала, чем можно пожертвовать ради процветания социалистической родины. С незапамятных времён у них в большом книжном шкафу на самой верхней полке стоял двенадцатитомник статей и писем разным адресатам, написанных товарищем Лениным. Тома большие и тяжёлые, напечатанные на плотной лощёной бумаге. А ещё, обложки каждого из томов по цвету отличалась один от другого.
Главным в пользу выбора именно этих двенадцати томов был тот факт, что внутрь этих книг в их семье никто и никогда не заглядывал. Они просто стояли на верхней полке под потолком и красовались своими обложками.
Пропажа книг обнаружилась лишь спустя несколько дней. Отчаянный мамин крик:
- Где Ленин?! Куда дели Ленина?! Это ты, негодница, украла книги вождя! – И как неоспоримый довод вины ребёнка. - Кому ещё они могли бы понадобиться?
Девочка росла ребёнком послушным и старательным. И ещё, она была настоящей пионеркой и всегда старалась говорить правду.
- Мама, прости меня, пожалуйста! Я сдала эти книги в макулатуру. Нам для победы не хватало совсем немного. А с Лениным наш класс победил! Всё равно они никому не нужны.
- Не нужны, - передразнила мама, - много ты чего понимаешь, - ещё больше разошлась мама, - и схватив ремень принялась лупить дочку. Избив ребёнка, мама учительница указала девочке на дверь.
- Иди, и без книг домой не возвращайся!
И, знаете, батюшка, мне повезло. Я нашла эти книги, все двенадцать томов и притащила их домой.
Недавно ходила к маме в больницу. Она у меня сейчас тяжело болеет. Пришла, кормлю маму из ложечки, и вдруг вспомнились те двенадцать томов писем и статей Владимира Ильича. На самом деле, куда они подевались?
Спрашиваю, мама, а где те разноцветные книжки из собраний сочинений Ленина?
Мама на меня смотрит, медленно беззубым ртом пережёвывает пищу, и чувствую, не понимает.
- Ленин? Какой Ленин? А… книги. Да… помню. Не знаю. Выкинули, наверное, когда переезжали.
- Выкинули?! Как же так? Они же были так тебе дороги! Помнишь, как ты меня за них ремнём… по спине, по рукам… долго… больно…
- … не помню…
солнышко

неразбериха

«Неразбериха».
После всенощной к отцу Филиппу, настоятелю храма что в селе Угрюмиха, подошла староста и подала ему поминальную записку.
- Батюшка, что же это твориться?! – Возмущается староста. – Ты погляди что пишут. Нет, я Дусе велела, больше такого безобразия она не примет.
Отец Филипп устало лезет в карман за очками, и, не надевая их, так сложенными и подносит к глазам. Записка «о здравии» читает батюшка.
Collapse )
солнышко

о С.И. Фуделе

9 сентября сего года в городе Покров произошло перезахоронение останков С.И. Фуделя и его супруги Сытиной В.М. со старого городского кладбища, где они (С.И. с 1977г.) находились сорок лет, в ограду Свято-Покровского храма.
солнышко

назад в ссср

На этой неделе ездил в Гродно. Маму с сестрой навестить, да у папы послужить на могилке. Пока ехал поставил диск Высоцкого, 129 песен. Туда - обратно, только его и слушал. В груди постоянный комок. Высоцкий, он же в самую душу забирается. В те дни я в юность свою возвращался, а в юности моей его и слушали. Из каждого окошка хрипел Семёныч.
На выходные вернулся к себе в посёлок. Служить надо, хоть и в отпуске, а подменить некому.
В субботу иду по улице. Передо мной двое пацанов, каждому лет по пятнадцати. Худые длинные, с тонкими шейками. Молча слушают что-то современное, немелодичное и на чужом языке.
Иду в след за ними, а у меня в ушах Высоцкий, и понимаю, как далеко этот сегодняшний мир от меня, рождённого и выросшего в СССР. И появляется чувство радости и благодарности Богу, что повезло мне застать ещё что-то стоящее, настоящее. Хотя бы тех же своих школьных учителей, что прошли через великую войну. Вот когда я оценил своих педагогов.
Тыщу лет тому назад мне было пятнадцать, а они, давно уже умершие, всё ещё определяют мой сегодняшний день.