?

Log in

No account? Create an account
солнышко

August 2018

S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 
Powered by LiveJournal.com
солнышко

слом (окончание)

"Слом" (окончание)
отец Виктор Баландин
Возле сельсовета уже успела собраться небольшая кучка народа. Были здесь и жёны арестованных. Дьяконица, маленькая веснушчатая женщина, безутешно плакала. Увидев на крыльце мужа, заплакала и Евгения Витальевна.
Сторож Митрофан, вытирая слёзы, сказал:
- Батюшек-то с ружьями ведут, как душегубцев каких!
- Почто батюшек увозите? – глухо спросил чекистов Павел Васендин, но его вопрос остался без ответа.
Отца Михаила посадили в головные сани. За возницу в них был курносый Володька. В следующие сани велели сесть отцу Якову. Замыкающим сел товарищ Быстрый с винтовкой, взятой у светловолосого чекиста.
- Трогай! – закричал Быстрый.
Сани дёрнулись, священник качнулся и перекрестился.
Парни из рябининской ватаги заулюлюкали и оглушительно засвистели.
- Креста на вас нет! – прикрикнул на ухарей Васендин.
- Нет, это точно! – загоготав, подтвердил один из парней.
Сам же Сенька, прищурившись, огрызнулся на Васендина:
- А ты бы помолчал лучше, подкулачник!
Под улюлюканье парней отцу Михаилу ещё удалось встретиться с Евгенией прощальным взглядом.
«Может, и не увидимся больше…» - подумал священник.
Зимник шёл на полдень. Солнце светило прямо в лицо, и отец Михаил ехал, закрыв глаза. Было жалко, до сердечной боли жалко жену и детей, и священник повторял про себя: «Господи, помоги Женечке и чадам моим… Царица Небесная, дай сил Евгении...»
- Сто-ой! - раздался над зимником зычный крик.
Володька натянул вожжи.
- Давай попа сюда! – крикнул, махнув рукавицей, рыжеусый.
Отец Михаил обернулся. У задних саней стоял Быстрый и что-то говорил рыжеусому чекисту.
«Расстреляют!» - пронеслось в голове у отца Михаила.
- Вставай, гражданин поп! – скомандовал Володька. – Пошли!
Мерзкий, отнимающий силы страх навалился на священника. Во рту мгновенно пересохло, ноги стали словно чужие.
«Убьют… - застучало в висках отца Михаила. – Расстреляют… Значит, пришло время. Господи, прости!»
Священник откинул прикрывавший ноги кусок овчины и выбрался из саней.
Тысячи раз на службах он, протоиерей Михаил, мысленно повторял вслед за дьяконом: «Непостыдныя, мирныя кончины живота нашего у Господа просим…»
Отец Михаил всей душой желал умереть именно так, как умирали честно прожившие жизнь старики; чтобы однажды утром, открыв глаза, ты понял, что пришёл твой последний земной день. Чтобы ты спокойно сказал удивлённым близким: «Сегодня умирать буду». Чтобы ты в последний раз сходил в баню, надел чистую рубаху, лёг на лавку под иконы и тихо, без изнуряющих мучений, предал дух Богу. Выходило, однако, что ему, протоиерею Михаилу, суждено умереть совсем не так, как хотелось.
Он ещё далеко не старик и очень, очень хочет жить.
Вот сейчас он подойдёт к задним саням. Предсмертным напутствием для него будет не молитва, а грязная площадная брань. В него выстрелят из винтовки. Он упадёт в испещрённый заячьими следами сугроб, и его оставят лежать здёсь, среди укутанных в снег вековых елей, пока утром кто-нибудь не наткнётся на окоченевшие тела расстрелянных.
«От села не далеко уехали, - подумалось отцу Михаилу. – Может, выстрелы услышат да придут, подберут нас, не оставят зверью на ночь».
Священника и дьякона подвели к Быстрому. На его лице не было ни злобы, ни ненависти, и это озадачило священника.
Отец Яков тоже выглядел обескураженным. Его взгляд растеряно перескакивал с настоятеля на Быстрого, с Быстрого на других чекистов.
Быстрый поглядел священнослужителям в глаза, и отец Михаил поймал себя на том, что с изумлением рассматривает лицо человека, который если не застрелит его сам, то даст команду «Пли!»
У него, у этого чекиста, обычное человеческое лицо. Прямой, с лёгкой горбинкой нос; худые, перерезанные морщинами щёки, мощный подбородок с ямочкой. Человек, живой человек. Неужели этот человек убьёт его, Михаила, такого же как он человека?..
Иван Быстрый заправил под каракулевую папаху чёрный с проседью чуб, слегка прищурил глаза и низким хрипловатым голосом проговорил:
- Вот что я вам, пережитки прошлого, скажу.
Быстрый на мгновение остановился, обвёл взглядом арестованных и подчинённых и громко продолжил:
- Советская власть освободила трудящихся от гнёта помещиков и капиталистов. Вам, как рядовым служителям культа, Советская власть предоставляет возможность отрясти со своих ног прах старого мира и влиться в ряды строителей нового общества.
«Куда он клонит?» - с тоской подумал священник.
Взгляд чекиста стал невыносимо тяжёлым. Глядя снизу вверх на отца Михаила, Быстрый не спеша, с расстановкой сказал:
- Если скажете, что Бога нет, пойдёте домой. Если не скажете… - тут чекист многозначительно помолчал, - поедете дальше.
Быстрый перевёл взгляд на отца Якова и подытожил:
- Решайте.
Отец Михаил не раздумывал ни мгновения. Сняв рукавицу, он осенил себя крестным знамением и негромко произнёс:
- Бог есть. Верю.
Отец Яков от этих слов как-то съёжился и даже слегка покачнулся. Он стрельнул взглядом в сторону Быстрого, опустил глаза и осипшим голосом сказал:
- Ну, если власть не велит верить в Бога, я и не буду.
От изумления у отца Михаила перехватило дыхание, словно он хлебнул студёного февральского ветра. Священник повернул голову к Якову, но тот старательно глядел в сторону.
- Гражданин Благонравов! - обратился Быстрый к бывшему дьякону. – Свободен!
- Что, можно идти? – робко спросил Яков.
- Иди, иди давай, - процедил сквозь зубы рыжеусый чекист.
Захаров сделал шаг назад, развернулся, втянул голову в плечи и быстро, почти бегом зашагал к селу.
- Назвался груздём, полезай в кузов, - мотнув головой, сказал отцу Михаилу рыжеусый.
Санный поезд продолжил свой путь по безлюдному зимнику.
К священнику пришла твёрдая уверенность, что жить ему осталось недолго и домой он больше не вернётся. От этого было горько и тяжело, но мучительный страх потерял прежнюю силу. Скорую свою кончину отец Михаил принимал теперь как данность.
«Жаль только, что с Зоинькой попрощаться не удалось, - думал арестованный о старшей дочери. - Доведётся ли?»
Правивший санями Володька повернулся к священнику. Щуря от солнца свои маленькие глаза, возница спросил:
- Что ж ты, дурень, домой не пошёл?
- Так я вроде не по своей воле с вами еду, - с горькой усмешкой произнёс отец Михаил.
- Твой дьячок-то, - продолжил разговор Володька, - посообразительней оказался. Вишь, не растерялся, сказал чё надо, да и пошёл домой. Ты –то чего на рожон полез?
Отец Михаил хотел было сказать, что дьячок и дьякон – это не одно и то же, но передумал. Володьке всё едино. Вместо этого священник сказал:
- Я не предатель.
- Так ты бы для виду сказал, что Бога-то нет, а сам верь себе на здоровье.
Отец Михаил вздохнул и обратился к молодому чекисту с вопросом:
- Вот у тебя жена есть? Или девушка?
- А как же! – довольно сказал парень. – Есть у меня дроля. Антониной звать. Жениться на ей хочу.
- Скажи пожалуйста, - продолжил священник, - вот если твоя Антонина к другому уйдёт, будет она твоей невестой?
- Скажешь тоже! – обиженно хмыкнул Володька. – Нет, конечно!
- Вот и христианин, если отречётся, уже не христианин.
Володька ничего не ответил. Некоторое время он ехал молча, затем снова повернулся вполоборота к священнику и неуверенно попросил:
- Батя, ты за мать мою помолись, а? Болеет она. Шибко болеет. Помолишься?
- Помолюсь. Звать-то как матушку?
- Агафьей.
Отец Михаил осенил себя крестным знамением и вполголоса произнёс:
- Спаси Господи и помилуй рабу твою болящую Агафью, восстави ю от одра болезни и к деланию заповедей Твоих укрепи. Да будет на нас грешных воля Твоя Благая. Аминь.
Володька повернулся и тихо сказал:
- Спасибо тебе, батя. Спасибо.



Войдя в село, Яков Благонравов столкнулся с Акулиной, немолодой дородной бабой. Закутаная в серый шерстяной платок, она несла на плече коромысло с деревянными вёдрами. Завидев Якова, Акулина оторопело уставилась на него большими водянистыми глазами.
- Ох ти мне! Ох! – запричитала баба, всплёскивая свободной рукой. – Батюшко Яков! Отпустили тебя! Радость-то какая!
- Ишь ты, разохалась! – усмехнулся Благонравов. – Не батюшка я, Акулина! Всё, не дьякон я! Понятно?
- Нн-е-ет…
Красное лицо Акулины от волнения покрылось белыми пятнами.
- Дак… Кто ж как не дьякон-от? – растеряно спросила баба.
- Кто? – громко переспросил Благонравов. – Сам по себе, вот кто!
Благонравов пошёл дальше, а Акулина так и осталась стоять посреди улицы, провожая взглядом бывшего дьякона.
Подойдя к своей избе, Яков почувствовал, что страшно голоден. Предвкушая тепло и горячую пищу, он громко постучал в окно.
- Кто там? – раздался встревоженный голос жены.
- Даша, это я! – ответил Благонравов.
Было слышно, как охнула и метнулась к дверям Дарья.
Благонравов поднялся на крыльцо. Раздался звук отодвигаемого засова; дверь распахнулась, и Яков увидел широко раскрытые глаза жены. На бледном, как снег лице зелёные глаза Дарьи горели, точно два огня.
- Отпустили?! – выдохнула жена.
- Отпустили, - тускло сказал Яков.
- А отца Михаила?..
- Нет. Увезли.
Не обметя валенок, Благонравов прошёл мимо жены и отворил дверь в избу.
Ефим, сын-подросток, вскочил было с лавки, чтобы обнять отца, но Яков, не глядя на мальчика, шагнул к печи и прижал к горячим кирпичам замёрзшие руки.
- Тя-а-ть! – позвал с печи семилетний Вася.
В избу вошла Дарья и со слезами в голосе запричитывала:
- Ой, ребятки, радость-то какая! Тятю отпустили! А я уж думала в уезд на свидание завтра податься, да как идти-то, когда дитё в зыбке…
Яков словно никого не слышал. Он бросил тулуп на лавку и в несколько быстрых шагов оказался в красном углу. С каменным лицом бывший дьякон стал снимать со стен иконы. Одну, другую, третью…
- Тя-а-ть, давай пособлю… - сказал слезший с печи Вася.
- Яша, - позвала мужа Дарья, - ты бы покушал сперва, а потом уж за дела. Чего делать-то хочешь?
Благонравов повернулся к жене, и Дарья в изумлении замерла. Лицо мужа мужа показалось ей чужим и даже враждебным.
- Яша… - робко пролепетала Дарья.
Благонравов обвёл домочадцев шальным, недобрым взглядом.
Почуяв неладное, жена и сыновья притихли. Семимесячная дочь Благонравовых подала голос из своей зыбки, но тут же замолчала. В избе повисла тяжёлая тишина.
Молчание нарушил громкий голос Благонравова.
- В Бога верить нельзя! – угрожающе-отчётливо произнёс бывший дьякон. – Нельзя! Поняли?
- Тять, ты чего? – удивлённо спросил худой конопатый Ефим.
- Жить я хочу, вот чего! – зло выпалил Благонравов.
Он сгрёб иконы в охапку и под подвывание Дарьи понёс их к печи. Морщась от жара, Благонравов кинул в печное устье образ Спасителя.
Вася, с широко раскрытыми от ужаса глазами, подскочил к отцу и закричал:
- Тятя! Нельзя! Нельзя!
Мальчик ухватил отца за рукав. Благонравов выхватил руку и с силой ударил сына по затылку. Вася заплакал и кинулся в дальний угол.
Дарья завыла в голос. Малышка в зыбке отозвалась на плач матери истошным, надсадным криком.
Ефим как завороженный стоял и глядел, как в печи ярким, бездымным пламенем горело сухое дерево иконных досок.
Благонравов угрюмо сел за стол, подвинул к себе чугунок с варёной картошкой и принялся за еду. Наевшись, он прислонился к стене и обвёл взглядом домочадцев. Семья напряжённо глядела на мужа и отца.
- Чего разнюнились? – громко спросил Благонравов. – Радоваться надо! Вишь, я живой!
- Яша… Как жить-то будем? – раздался жалобный голос Дарьи.
- Как жить? – усмехнулся Благонравов. – Жить будем как велит Советская власть. Тихо будем жить.

Так и прожил Яков Благонравов всю оставшуюся жизнь, - тихо и незаметно. Никто его больше не трогал. В колхоз он не вступал, а жил с того, что разводил пчёл.


В уезд отца Михаила привезли уже на закате. Становилось морозно, и священник, чтобы согреться, попросил разрешения пойти рядом с санями.
На окраине, застроенной маленькими домишками, было безлюдно. Через пару улиц стали попадаться двухэтажные деревянные особняки. Здесь появились и прохожие.
Скудно одетые мужчины и женщины с любопытством разглядывали высокого, немного сутулого человека, шагавшего рядом с санным поездом. По бурой шерстяной рясе, выглядывавшей из-под тулупа, было ясно, что высокий человек – священнослужитель.
Встречаясь глазами с любопытными взглядами, священник всё ждал, что увидит хотя бы одно знакомое лицо. Раньше у него в уезде было много знакомых. Но лица всё были чужие, измождённые, испитые…
Вдруг в тишину уездного захолустья ворвался смех. Смех был таким громким и задорным, что все разом повернули головы туда, где он раздавался.
Смеялась высокая стройная девушка в пальто с меховым воротником. Она только что вышла из переулка в сопровождении рослого, плечистого молодого человека. Спутник девушки был одет в щёгольски подогнанную шинель и папаху с красной звездой. Девушка держала кавалера под руку, а он что-то оживлённо говорил свой смеющейся спутнице.
Весёлая девушка повернула голову в чёрной каракулевой шапочке, и сердце отца Михаила вспыхнуло нежданной радостью. Перед священником была его старшая дочь.
- Зоя! - вырвалось у священника. – Зоинька!
- Папа!.. – изумлённо выдохнула девушка.
Священник, раскинув руки, шагнул к дочери. Зоя кинулась к отцу, и он крепко обнял её, расцеловав румяные, пахнущие свежим морозцем щёки.
Володька в растерянности остановился рядом.
- Папа, что с тобой? – растерянно спросила Зоя, держа отца за руки. – Что случилось?
- Арестовали, - коротко ответил священник.
- Гражданин арестованный! – раздался резкий голос Быстрого. – Отставить! Гражданка, отойдите!
- Это же моя дочь! – почти прокричал отец Михаил. – С дочерью дайте поговорить!
Быстрый бросил взгляд на Зою, затем на её кавалера и недовольно сказал:
- Ладно. Можете проводить арестованного до места.
- Шире шаг! – скомандовал Володька, мотнув стволом винтовки в сторону двухэтажного кирпичного здания, видневшегося в конце улицы.
Кавалер в папахе что-то шепнул Зое и исчез. Зоя, не обратив на него никакого внимания, отпустила отцовские руки.
Идя рядом с отцом, девушка тихо спросила:
- Папа, за что тебя?
- Не знаю, Зоя... Хотя нет, знаю. За веру.
Зоины чёрные брови поднялись домиком, уголки побелевших губ опустились. Казалось, она вот-вот заплачет.
- Папа, с мамой всё в порядке?
- Да, доченька.
- А отца Якова не арестовали?
- Его вместе со мной взяли…
- Где же он?! – перебила Зоя.
- Думаю, дома, - уставшим голосом произнёс священник. – По дороге нам предложили от Бога отречься. Яков отрёкся.
- И его что, отпустили?!
- Да.
- А ты? Что с тобой-то будет?
- Господь знает, Зоинька.
- Папочка, ты им скажи, что служить больше не будешь! – умоляюще заговорила Зоя. – И в самом деле, зачем тебе служить? Для чего? Найдёшь себе работу, в артель какую-нибудь устроишься! Видишь, жизнь сейчас новая, совсем другая! Всё старое сломали! Обязательно разве священником быть?
- Кто же тогда служить будет, крестить, исповедывать? – на ходу глядя дочери в глаза, спросил отец Михаил.
- Папочка, мне тебя жалко! – сказала Зоя.
- Бог терпел и нам велел, - вздохнул священник. – Что же меня жалеть? Вот если бы я отрёкся, тогда меня было бы жалко. Кто без Бога, тех надо жалеть.
Зоя поникла и стала как-будто на целую голову ниже.
Остаток короткого пути отец и дочь прошли молча.
Возле нового тесового забора, окружавшего старое здание уездной тюрьмы, Быстрый сказал Зое:
- Идите домой, гражданка.
Зоя хотела что-то сказать, но горло её сжалось, а из глаз безудержно потекли слёзы. Она хотела броситься к отцу на грудь, но вооружённые люди преградили ей дорогу.
Прежде чем отца Михаила завели в ворота, он успел обернуться и быстрым движением руки благословить дочь.

Comments

странное окончание, Якова. а как же остальные?
Спасибо огромное! Продолжения нет, но мне кажется, что вернулся красавец красноармеец и принес бумагу об освобождении отца Михаила. В деревню он не вернулся, а остался у дочери в городе, со временем забрав туда и жену с детьми из деревни.
Как я догадываюсь рассказ основан на реальных событиях и судьба отца Михаила была сродни судьбам многих новомучеников.
Пронзительно! Грустно! Спасибо.
прочитал полностью сразу.Понравилось. Не буду о слоге, буду о содержании говорить.Вот какая мысль пришла. Мы каждый день практически поминаем новомучеников российских. Наверняка существуют предания с деталями про тех или иных священнослужителях, монахах, исповедников. В большинстве случаев ссылки(электронные)ресурсов православных сайтов по именам новомучеников пустые, или есть описание общее. А ведь нужна конкретика, как про Александра Матросова, Зою Космодемьянскую, Карбышева и многих других. Как описание 22 Севастийских мучеников. Потому что, не отречение от Христа - это подвиг, а любые подвиги(даже глупые и криминальные) всегда привлекают молодых, а здесь жизнь вечная - Христос. Конечно и художественным образом хорошо, но художество уводит из реальности в сказку(сказание, что то фантастическое)
Спаси Господи.
Я одного не могу понять, как так воцерковлённые, с детства верующие люди могли по велению отказаться и дальше жить без Бога. Ну 1-2, но массово?!
Рассказ читается хорошо. Написанному веришь. Грустно только очень и не понятно как же так?!