?

Log in

No account? Create an account
солнышко

June 2018

S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
Powered by LiveJournal.com
солнышко

слом (2 часть)

"Слом" продолжение
отец Виктор Баландин
Отец Михаил уже подходил к своей избе, когда его нагнала ватага ребятишек, - тех, что недавно сопровождали пьяных. Мальчишки остановились поодаль, а один из них, одетый в кожушок до пят, подошёл к отцу Михаилу и высоким-высоким голосом пропищал:
- Батюшко, покажи ножик!
- Какой ножик? – удивился отец Михаил и подумал, что ребята наверное решили, будто он прихватил с собой нож Терентьева.
- Ну, твой ножик-от, батюшко, - сказал мальчишка, сверкая зелёными глазами. – Которым ты языки отрезашь.
Густые жёсткие брови отца Михаила сдвинулись к переносице.
- Какие языки я отрезаю? – в недоумении произнёс священник. – Что это ты выдумал?
Мальчик вытер рукавицей красный нос и уже не столь смело пояснил:
- А мне мати сказала, что ежели я сметану лизну, батюшко на исповеди на язык посмотрит, да и узнает, что я сметану постом съел. А узнавши язык-де и отрежет.
Отец Михаил от души расхохотался, забыв и про Терентьева, и про городские сани возле сельсовета.
- Тебя как звать-то? – спросил священник.
- Никола, - пропищал мальчонка.
- Не бойся, Николай, ножа у меня нет и языки я никому не режу. Ты чей будешь?
- Васендин я.
- Павла Поликарповича сын?
- Ага.
- Ну, до свидания, Николай.
Парнишка побежал к ватаге, а отец Михаил поднялся на крыльцо с мыслью, что надо бы Нюре Васендиной сказать, чтобы не пугала детей.
Обметая валенки, священник вспомнил стычку с Терентьевым. Тут же жирной кляксой всплыла обида на Сеньку Рябинина и страх: что, если комсомолец в следующий раз не по иконе стрелять начнёт, а по нему, священнику Михаилу?
«Спаси Господи и помилуй рабов твоих Симеона и Феодора», - несколько раз произнёс про себя отец Михаил. Тиски враждебности ослабели, на сердце стало легче.
Отец Михаил толкнул дверь в полутёмные сени. Из избы доносились голоса. Пятилетняя Маруся о чём-то спорила с семилетним Егором; девятилетний Леонид бранился на младших за то, что они ему мешают. «Да уймитесь же вы! Егор, возьми вон лучше книжку почитай!» - послышался окрик Евгении Витальевны, жены отца Михаила.
Когда отец вошёл в избу, дети угомонились. «Ой, папочка!», - радостно воскликнула Маруся и бросилась обнимать отца.
- Гляди-ко, час как расстались, а уже соскучилась, - улыбнулась, глядя на дочь, супруга священника. – Хотела сегодня в церкви на исповедь к тебе идти. Я, говорит, уже большая.
- Здравствуйте, здравствуйте, дорогие, - приговаривал отец, целуя подбежавших детей.
После детей подошла к мужу и Евгения Витальевна. Ростом она была под стать супругу. Вот только отец Михаил слегка сутулился и из-за этого казался чуть ниже жены. В молодости Евгения была такой же худощавой, как отец Михаил. Сейчас природа взяла своё, и фигура Евгении Витальевны заметно округлилась.
Одета Евгения была в тёмно-зелёное шерстяное платье; плечи покрывал тёплый пуховый платок.
Жену отец Михаил не только поцеловал в щёку, но и обменялся взглядом, который заменял супругам нежные слова.
«Как ты, дорогой? – спросили карие глаза жены. – Тяжело? Ты не переживай, я с тобой». «Спасибо, милая моя, - ответил усталый взгляд мужа. – Спасибо, что ты рядом».
Пока супруг умывался из глиняного рукомойника, Евгения Витальевна поделилась новостью.
- К нам, отец, только что Татьянка Мизинина забегала. Её Макар в уезде был, письмецо от Зоиньки привёз.
Зоя была старшей дочерью отца Михаила и Евгении; она работала в уездном городке учительницей.
- Как Зоя? Всё в порядке? – спросил священник.
- Слава Богу, не бедствует, - ответила Евгения Витальевна и стала наливать супругу щи.
Отец Михаил едва успел пообедать, как в окно, выходившее в огород, постучали.
- Ой, это кто? – забеспокоилась Маруся.
Отец Михаил подошёл к окну.
- А, Африкан Иваныч! – сказал священник. – Сейчас открою!
Африкан Дубинин был соседом Преображенских. Его усадьба выходила задами на огород отца Михаила, и он пришёл к священнику, не выходя на улицу.
Отец Михаил, щурясь от яркого света, вышел на крыльцо.
- Батюшко, - заговорил стоявший под крыльцом гость, - я тебе санки дровец приволок, дак ты двор-от открой, перекидаем дрова-те.
- Добро, Африкан Иваныч! – сказал хозяин.
Отец Михаил надел тулуп, вышел в сени и по невысокой лесенке спустился в прирубленый к избе двор. Тут было мало света и крепко пахло навозом и сеном. В стойле жевали веники козы, шелестела сеном старая кобыла, под шестками возились куры.
Священник снял засов и приоткрыл ворота, через которые свободно проезжала телега с сеном.
- Проходи, сосед, - сказал, щурясь от света, отец Михаил и пропустил Дубинина.
Африкан был уже немолод. Ростом он не вышел, но был коренаст и плечист. Выражение его скуластого конопатого лица всегда было угрюмым; небольшие круглые глаза цепко смотрели из-под светлых, почти незаметных бровей. В рыжеватой бороде Дубинина прятался маленький, с мелкими зубами рот.
- Надо, думаю, пособить соседу, - заговорил Дубинин, затягивая в ворота санки. – Дровец-от у тебя, батюшка, кот наплакал.
Когда дрова были убраны в поленицу, Африкан попросил:
- Батюшко, выдь-ка со мной на чуток. Поговорить надо.
На улице гость как бы невзначай поглядел по сторонам. На заснеженных усадьбах было безлюдно.
В окутавшей село тишине задорно пела весеннюю песню синица. Бойко стучала капель. «Кру, кру», - раздалось в синем-синем небе. Это пролетел над селом лесной ворон.
Дубинин поправил мохнатую волчью шапку, и вполголоса заговорил:
- Дрова, батюшко, - это для виду. Я к тебе не с тем пришёл. Сказать я тебе хотел, что Цуварева Митьку-то мы с братом порешили.
О жестоком убийстве комсомольца Цуварева минувшей весной шумела вся округа. Митьку нашли в лесу, недалеко от дороги в уезд. Приезжала милиция, но убийц тогда не нашли.
В Заречье были уверены, что Цуварева убили за то, что он старательно помогал продразвёрстчикам, и не только в селе, но и по окрестным деревням.
…От признания Дубинина отца Михаила ожгло холодом. Африкан, который не раз помогал его семье - убийца! Более того, Африкан и его брат Осип убили собственного племянника, сына своей сестры.
Отец Михаил на несколько мгновений растерялся, а затем тихо сказал:
- Приходи на исповедь, Африкан.
Дубинин помотал головой и с вызовом произнёс:
- Нет уж, батюшко. Каяться в этом я не буду.
- Почему?
- Потому что правильно мы этого стервёныша убили. Мы его с сызмальства одевали-обували, - как же, сирота, родная кровь! Всем, чем могли помогали! А он чем нам отплатил? Вы-де кулаки да мироеды! Вот шкура! Прознал, где мы хлеб с Осипом прятали, да всё и выдал продразвёрстке. Всё вынюхал, подлая душа! А у Матвея двоюродника как он про хлеб вызнал?! Дочь его Матрёшку окрутил, охальник! Спортил девку! Она ему, дура, всё и выложила!
- Убийство есть убийство. Грех это, – сердясь, сказал отец Михаил.
- А не грех хлеб у мужиков отбирать?! Своим потом заработанный, хлебушек-то! Мы по Митькиной милости всю зиму на капусте просидели! Ведь даже картошку – и ту почитай всю выгребли! Так что – око за око, грех за грех!
- Для чего ж ты, Африкан Иванович, мне признался, если каяться не хочешь? – спросил священник.
- Для чего? – переспросил своим высоким голосом Дубинин. – На душе муторно. Тяжко это носить одному. Вишь, брат-то, Осип, преставился. К кому ещё пойти, как не к тебе?
- Вот видишь, Африкан, - сказал священник. – Маешься, а грех свой признавать не желаешь. Я ведь забыл, когда тебя последний раз в церкви видел.
- Не, я в церковь боле не ходок, - тряхнул головой Дубинин. - Богу, видать, до нас дела нет, - ну и мне недосуг.
- Постой, Африкан! – спохватился отец Михаил. – Как же вы с Осипом могли Цуварева убить, если вас в тот день в селе не было?
- А это мы нарочно подстроили, - усмехнулся Дубинин. – Осип услыхал, как Митька матери говорил, что в субботу-де в уезд собирается за газетками своими за комсомольскими. А тут как раз подошло время нам с Осипом в уезд за солью сходить. Мы как отсеемся, сам знаешь, всегда за солью на лодке ходим. Вот и ушли мы на лодке в уезд в пятницу, заночевали там. А на зорьке сели в лодку да и спустились по течению, где Митьку удобнее подкараулить. Пождали. Глядим, - идёт стервец. Подошли к нему, по голове дали, утащили в лес. Хотели его повесить. А он нас материт на чём свет стоит. Мы ему кляп засунули да привязали к осине. Хворосту набрали, сложили ему в ноги да подожгли. Так он и подох. А мы к вечеру уже опять в уезде были. Так вот на нас и не подумали.
Отец Михаил стоял, ошеломлённый рассказом. Помолчав, он сказал:
- Христос нам велел своих обидчиков прощать, а за ближнего душу свою полагать. А ты обидчика убил… Не послушал ты Христа. Прощай.
Зайдя в избу, священник подошёл к красному углу и перекрестился на образ Спасителя.
-Что-то долгонько? – спросила супруга.
- Беседовали, матушка, - коротко ответил отец Михаил.
Едва он это сказал, как по ступенькам, ведущим на крыльцо, раздались тяжёлые шаги. В дверь и в окно настойчиво застучали.
- Кто это? – встревоженно поглядела на мужа Евгения Витальевна.
- Не знаю, - произнёс священник. – Не бойся, Женечка.
Отец Михаил, накинув тулуп, вышел в сени. Ему уже было ясно, что пришли люди, приехавшие на стоявших у сельсовета санях.
Священник отодвинул засов. Дверь распахнулась. На крыльце стояли трое в добротных полушубках, подпоясанных ремнями. У одного из-за плеча выглядывал ствол винтовки, у двух других на ремнях висели кобуры с наганами. За спинами непрошеных гостей слышалось всхрапывание привязанных к поскотине лошадей.
Стоявший впереди, черноусый и черноглазый, коротко бросил, будто затвор передёрнул:
- ВэЧеКа.
Все трое шагнули в сени, оттеснив отца Михаила, и черноусый спросил, глядя снизу вверх:
- Гражданин Преображенский?
- Да, - ответил священник.
- Вы арестованы и будете доставлены в ревтрибунал. Пройдите в дом.
В сени быстро, почти бегом, вышла Евгения Витальевна.
- Батюшка, кто это? – изменившимся голосом спросила Евгения.
- Это из ВЧК, - сказал отец Михаил, изо всех сил стараясь скрыть подступивший страх. - Холодно, Женя, иди в дом.
«Только бы дети не перепугались», - подумал священник.
Войдя в избу, чекисты сразу, казалось, заполнили собой всё свободное пространство. Дом перестал быть домом Преображенских; теперь главными в нём были эти трое.
Чужие руки лениво перевернули постели и содержимое сундуков. Чужие глаза заглянули за божницу, во все углы, под печь и в подпол.
- Василич, - вполголоса спросил молодой курносый чекист другого, с лысиной и пышными рыжими усами, - во дворе-то глядеть?
- Спроси товарища Быстрого, - ответил рыжеусый.
Курносый подошёл к ворошившему письма черноглазому.
- Иван Степаныч, во дворе поглядеть?
- Ну сходи погляди, - нехотя отозвался Быстрый.
Отец Михаил с беспокойством глядел на детей. Дети сидели вместе и широко раскрытыми глазами смотрели на происходящее. Леонид обнял Марусю. Егор, кусая губы, едва сдерживал слёзы.
- Одевайтесь, - приказал Быстрый отцу Михаилу.
- Миша, у нас и хлеба-то нету тебе с собой дать, - причитала Евгения Витальевна. – Муки ничуть не осталось. Вот, толокна туесок тебе положила.
Священник шагнул к детям и благословил их широким крестным знамением. По сморщившемуся лицу Егора потекли слёзы, он отвернулся и закрыл лицо руками.
- Побыстрее, гражданин Преображенский, нам ещё в уезд возвращаться! – недовольно прикрикнул рыжеусый лысый чекист.
Евгения Витальевна кинулась к мужу, но чекисты преградили ей дорогу.
- Как же… Попрощаться-то… - прошептала бледными губами матушка.
- Вот приедете в уезд на свидание, там и обнимайтесь, - сказал рыжеусый.
- Да одевайтесь же, арестованный! – раздражённо повторил приказ Быстрый.
Снимая с гвоздя тулуп, отец Михаил поглядел в глаза супруги. Взгляд Евгении был полон боли, но кроме неё священник прочёл в глазах жены и твёрдую решимость не огорчать мужа слезами.
Отчаяние сжало душу отца Михаила, как голодный волк сжимает челюсти на горле своей жертвы. «Господи! – беззвучно закричал священник. – Почему?! За что?!»
Незваные гости буквально выдавили священника в сени, - Евгения едва успела сунуть ему в руки узелок со снедью.
На улице чекисты посадили арестованного в сани. За возницу сел рыжеусый. В других санях поехали Быстрый и чекист с винтовкой.
Священника повезли в сельсовет.
По пути встретились несколько мужиков и баб. Они оторопело останавливались и долго провожали взглядами резво катившиеся сани.
«Может, отпустят? – думал отец Михаил по дороге. - Ведь я же ничего против власти не сделал. – А если не отпустят? Кто же в церкви служить будет? Слава Богу, Якова не арестовали. Наверняка владыка его рукоположит в священники…»
В сельсовете было людно, жарко и накурено. Как всегда при посещении бывшего своего дома, в глазах у отца Михаила зарябило от белых букв, которыми были исписаны висевшие на стенах кумачовые лозунги.
У дверей, на лавке, сидел худой светловолосый чекист во френче. Между колен у него была зажата английская винтовка.
Там, где раньше был красный угол, что-то писали за покрытым кумачом столом председатель и секретарь.
Рядом с печью дымила самокрутками пара явно выпивших неопрятных мужиков. Тут же стояли несколько комсомольцев во главе с Рябининым, - широколицым, широконосым парнем. Увидев священника, Сенька толкнул в бок одного из товарищей и показал ему кивком головы на отца Михаила.
- Во, раздавили гнездо мракобесия! – с ухмылкой произнёс Рябинин.
Сенькины приятели в ответ разразились дружным смехом.
Священник отвёл взгляд в сторону, и его словно обожгло кипятком. У окна, под портретом Ленина, сидел на стуле дьякон. Он первым увидел отца Михаила и кивнул настоятелю в знак приветствия.
Во взгляде отца Якова было столько тоски и безысходности, что священник невольно отвёл глаза, - словно он был виноват в чём-то.
Рыжеусый достал откуда-то четверть с самогоном. Прямо на кумачовый стол чекисты выложили хлеб, завёрнутое в газету сало, поставили стаканы.
- Володька, - позвал рыжеусый курносого чекиста. – Ну-ка прими для сугреву. Что значит «не пью»? Нам до вечера ехать! Давай пей, стервец!
Под завистливыми взглядами куривших мужичков чекисты выпили, быстро закусили и спешно стали собираться.
- Ну, пережитки прошлого, выходи! – скомандовал священнослужителям Быстрый.
окончание следует

Comments