alex_the_priest

«немножко о главном»
Звонит телефон, в трубке женский голос: - Батюшка, у меня брат умер некрещёным, 64 года. Нужно хоронить, а там, где он жил, священник «земличку» не даёт, ругается, что во время не позвали, родных из храма прогнал. А маме уже 86, очень скорбит, боюсь, как бы сама не померла. Ты уж выручи, родной, дай нам «землю», маму жалко. Она же не виновата, что так получилось. Его бы тогда, в детстве окрестить, да церкви рядом не было. А когда вырос, стал коммунистом. Бога не признавал, и креститься отказался. Но, батюшка, человек он был хороший, даже, очень хороший. Вот, что бы его не отпеть? Ведь таких, бывает, негодных людей отпеваете, только потому, что когда-то в детстве их окрестили, а брата моего не соглашаетесь, так хоть, «земельку» дайте.
Я не стал с ней спорить, чем бы я её переубедил? Её уверенность в то, что эта «земелька» поможет пускай не брату, так хоть матери, была непоколебима.
Эх, если бы отпевание, совершаемое мною, спасало человеческую душу, то я бы, наверное, только бы и делал, что отпевал, отпевал. И некрещёных, и самоубийц, и всех подряд, лишь бы спасти их от страданий. Только спасает-то не батюшка, и не «земелька», спасает Христос. Ради этого спасения, человек и присоединяется к Церкви через крещение.
Только, что же, неужели для спасения души достаточно так вот, однажды в глубоком детстве быть принесённым мамой в храм? Человека младенчиком крестили, а потом, после прожитой им жизни, точно так же принесли всё в тот же храм, но только уже для отпевания. А что между этими двумя событиями? Ну, может быть человек заходил в церковь и ставил Богу свечку, и может даже не одну, а много свечек. – Господи, дай мне то, что я прошу, а я Тебе за это буду ставить свечи, много свечей. Когда-то в детстве, и я точно так же торговался с Ним перед тем, как впервые войти в самолёт. - Господи, я тебе две свечки поставлю, Ты только дай мне благополучно долететь, - а когда стали взлетать, так готов был «раскошелиться» и на три. Словно, наш Господь, как сластёна конфетами, «объедается», реже восковыми, а так всё больше дешёвыми парафиновыми палочками. Смешно.
Вот, если от того времени, как всё того же человека младенцем крестили, а потом взрослым отпели, больше ничего с Богом не связывало, то, честное слово, люди напрасно тратят и силы, и нервы, и деньги. Даже, если человек был хорошим, но далёким от Христа, он не спасается, и никакая «земелька» здесь не поможет, хоть вёдрами её сыпь.
Читая жития святых, обратил внимание: а ведь многие святые так никогда и не успели принять водного крещения. Когда бы они это сделали, если были казнены сразу же, как исповедали свою веру перед гонителями. Про таких людей говорят, что они крещены кровью. Вместо крещения водой и Духом они крестились кровью и Духом.
Для древних христиан, умереть за веру было так же естественно, как и жить в ней. Мы называем таких людей мучениками, или свидетелями, свидетелями веры. Их готовность вынести страдания и принять смерть, нежели отказаться от Христа, и свидетельствовала о том, что без веры сама земная жизнь теряла для них всякий смысл.
Интересно, а мы сегодняшние, понимаем что делаем, когда крестим своих детей или крестимся сами? Мы способны стоять за свою веру до конца, или для нас это только игра в традицию? Конечно, кто-то скажет: - Так, извините, причём тут это? Мы, слава Богу, уже в 21 веке живём, и эта дикость осталась в прошлом. Но кто в начале девятисотых мог подумать, что всего-то через несколько лет, начнутся невиданные своими масштабами за всю историю человечества казни христиан, да ещё и с пытками, как в средневековье?
В моём понимании, крещение для взрослого человека – это пересечение им некого духовного Рубикона, после которого нет возврата назад. После крещение многое из того, что делал раньше должно быть забыто, и жить теперь нужно по Христу.
Во время крещения я всякий раз предлагаю крёстным «дунуть и плюнуть» на сатану. Это предложение почти неизменно вызывает у людей если не смех, то хотя бы улыбку. А ведь дуновение – это самый распространённый ещё в древности экзорцистский приём. Вспоминаю, как крестил в своё время одну молодую женщину. Мы были в храме втроём я, она и её друг. Так вот, когда я подул на неё, колени у той подкосились, и она стала терять сознание. После того, как мы привели её в чувство, я ещё дважды совершал дуновение, и она всякий раз падала в обморок.
А как-то, прежде чем плюнуть на сатану, один студент, который длительное время готовился к крещению, вдруг на полном серьёзе и заявляет: - А может не нужно на него плевать? Зачем мне с ним отношения портить? Первый раз я тогда столкнулся с таким мыслящим человеком. И сразу же вспомнился анекдот. Помните, как бабушка ставила свечку перед иконой Георгию Победоносцу? Георгию – свечу, а змею, старушка неизменно показывала фигу. И вот, во сне видит она змея, а тот и говорит: - Ничего, бабушка, я ещё подожду, а потом мы с тобой поквитаемся. С тех пор бабушка уже ставила две свечи перед иконой: перед святым, и перед змеем, на всякий случай.
Во время крещения человек посвящает себя или своего ребёнка служению Добру, и навсегда отрекается от зла. Хотя, кто как. Однажды после службы, к амвону подходят две женщины, у одной на руках ребёнок. - Батюшка, покрестите нам малыша, нас «бабушка» без крещения не принимает. Я отвечаю: - Вы понимаете, о чём вы меня просите? Мы дитя окрестим, посвятим его Богу, и вы тут же его отнесёте к ворожее? Для колдуньи я ребёнка крестить не стану. – Какой ты злой, батюшка, - отвечает одна из женщин. – А «бабушка» добрая? Почему бы не «помочь» некрещёному ребёнку? Ей не ребёнок нужен, ей над святыней поглумиться нужно. Вот вам, и «плевок» в обратную сторону.
Русская женщина обращается ко мне: - А не могли бы вы окрестить ребёнка из мусульманской семьи? Родители таджики, здесь у нас на заработках. Родилось дитя, и они хотят его крестить. Отвечаю: - Конечно, можно, но зачем? Мы девочку окрестим и отдадим на воспитание родителям нехристианам, и кто её будет потом вере учить? Пройдёт время никто и не вспомнит, что её крестили. Ведь мы должны крестить детей из верующих семей. А уже родители обязаны учить детей вере, воспитывать их на основе заповедей, и самое главное, причащать своих ребятишек. И чем чаще, тем лучше. Если ничего этого не делать, то и крестить детей незачем.
Иногда в самих семьях между родителями нет согласия по вопросу крещения. Мне кажется, что в таком случае не нужно другому родителю спешить и тайно крестить ребёнка. Нельзя с обмана начинать воспитание будущего христианина. Сегодня гонений нет, вырастит - сам решит. Всё будет зависеть от той же мамы христианки, сумеет она воспитать дитя так, чтобы ребёнок пошёл по её стопам.
Перед крещением, раз в неделю провожу встречу с теми, кто собирается крестить детей. Помню, приходит пара молодых родителей. Я им рассказываю об их обязанностях по христианскому воспитанию: - В храм, - говорю, - нужно чаще ходить. А те мне докладывают, что мамочка не может в храме стоять, в обмороки падает, а папа крест не носит, он его душит. Вот, такое повреждённое поколение.
Или случай с крёстной. Перед крещением, смотрю, у крёстной мамы на шее висят множество подвесочек, а крестика нет. Интересуюсь: - А где же ваш крест? – Батюшка, не ношу, простите великодушно, но он меня душит. Вот так крёстная. Люди не понимают, какой тяжеленный крест кладут на свои плечи, становясь крёстными родителями. Ты ещё своего ребёнка в вере не вырастил, а уже за чужого отвечать берёшься. Осилишь? Если не будешь, хотя бы молиться за крестника, то придёт время и ответишь за необдуманные слова. Тебя же никто насильно не заставляет крёстным становиться. Обещать Богу, а потом заведомо не исполнять обещанного, зачем?
Иногда в качестве крёстных приглашают католиков, а то и мусульман. Спрашиваю: - Разве станет католик учить вашего сына православию, и уж тем более мусульманин? – Батюшка, это мой деловой партнёр, мне с ним для бизнеса хорошо бы породниться, - и копеечку пытается незаметно сунуть.
А однажды, приводят на крещение крёстного папу. Молодой человек в шортах, в несвежей майке и сандалетах на босу ногу. Правда, на шее соответствующая цепь и золотой крест чуть меньше моего наперстного. Спрашиваю родителей: - Что же для такого ответственного момент вы никого приличнее не нашли? Крёстный услышал и взорвался. Ругается, и блатной распальцовкой у меня перед носом размахивает. Снова обращаюсь к родителям: - И вам, действительно, подходит такой крёстный? Те мне тихонько: - Батюшка, крести, у него денег куры не клюют. Понятно. Надо – берите. Я в таких случаях с родителями не спорю, зачем? Разве мне их переделать? Только обозлятся. Пускай жизнь учит.
Порой люди не могут преодолеть себя и причащаться с одной ложечки со всеми. – Стану я со всех ртов заразу всякую собирать, - нечего, обойдёмся, мол.
Я сам человек, по природе, брезгливый, и никогда не стану в кафе или столовой есть из использованной кем-то тарелки и облизанной кем-то ложкой. Ругаться не стану, просто пойду и помою. А в храме причащаю всех одной ложечкой. И мало того, потом за всеми, всё то, что остаётся в чаше, потребляю после службы. Омываю сосуды и ложечку кипятком, и, опять-таки, всю эту воду не выливаю, а- в себя. Ничто, даже самая малая капелька святыни, не должна пропасть. И если люди не представляют состояние здоровья тех, кто пришёл на причастие, то я его представляю очень хорошо. Сегодня путь человека в церковь всё больше лежит через болезни и страдания. Вот после всех больных и онкологией, и спидом, и гепатитами священник последним потребляет дары. И я не знаю ни одного случая, когда бы кто-нибудь из нас заболел. А если бы это было не так, всесильная СЭС «размазала» бы в советские годы и последние наши храмы, когда искали любую зацепочку, чтобы найти предлог. И всё потому, что Дары, имея земную природу, по освящению, начинают подчиняться небесным законам, и всё, то недоброе, что попадает от нас в Чашу, немедленно прекращает существовать.
Часто людей заботит: - А как нам нужно одеться, идя на крещение. Всегда отвечаю: - Одевайтесь прилично, а уж как, ну, как сможете. Никогда не прогоняю женщин в штанишках. Помню, разговорился с одной девушкой. А у неё, оказывается, в гардеробе юбки уже нет, как таковой. Ничего, кто решит в храме остаться, тот со временем и юбочку себе пошьёт, а заставлять никого не нужно, Христос никогда не действовал через насилие.
Почему-то у нас распространена мысль, что в храме, самое главное для женщины иметь на голове платочек. Посмотришь, по лету заходят дачники, а вместо косынки покрывают темечко носовым платком. Словно женская макушка для мужчины самое соблазнительное место. Встанет перед иконой такая красотка в миниюбке с платочком на головке, помолится, поклончик положит. А всем, сзади неё стоящим, мужикам, куда глаза девать? Это только святые ничего не видят, а мы, грешные, всё замечаем. И вместо того, чтобы молиться, мужская половина начинает злиться. Покрыться для женщины – значит никак не обращать на себя внимания, тем более мужского, а не только на головку носовой платочек положить. Посмотрите, как на иконах изображаем Пресвятую. Так в Её время одевались женщины: просто, и в тоже время величественно.
Иногда слышу такой вопрос: - Батюшка, как часто нужно в церковь на службы ходить, и достаточно будет придти раз в месяц, или, всё-таки, почаще заглядывать? Не знаю, что и ответить. Верующего человека всегда тянет в храм, ему без дома Божия невмоготу. И, потом, день воскресный мы так и так должны начинать с молитвы в храме. Зачем? Да очень просто, ты после двух часов в храме уйдёшь в мир на целую неделю, и какой ты на самом деле христианин, проявится именно вне храмовых стен. В церкви мы все дружелюбны, радушны, улыбаемся и любим друг друга. А в миру мы такие, какие есть. Так вот, чтобы иметь силы быть христианином, нам и нужно надышаться святыней за эти два воскресных часа, иначе, где силёнок набраться?
Женщина лет сорока плачет в храме: - С дочкой что-то происходит, как выписала себе паспорт на другое имя, так всё и началось. Дерзкая стала, непослушная, покуривает, домой во время не приходит. Батюшка, может, давай её перекрестим, может она вновь станет доброй и любящей девочкой? - Эх, мать, - думаю, - если бы всё было так просто, то мы бы наверно так и поступили. Только крестят человека один раз, а потом учат его быть человеком, и начинают учёбу сразу же по рождению и без отрыва от маминой веры и маминой молитвы.
Поговорили мы с ней, рассказал ей про то, что сейчас вам рассказываю. Посочувствовал матери: - Теперь мужества тебе, сил и любви к дочери, что бы преодолеть то, что сама же в ней и вырастила. – Батюшка, мне же никто об этом ничего никогда не рассказывал. Если бы я это тогда, сразу же по крещению знала, то и с дочкой у меня было бы сейчас всё по-другому.
Вот я и рассказываю.

«предвидение»
О Мессинге я слышал, ещё, будучи мальчишкой. О его необыкновенных способностях тогда рассказывали какие-то совершенно невообразимые истории. Но истории эти тогда особенно не распространялись. Зато сегодня об этом человеке не знает, наверное, только одна Агафья Лыкова. Его жизнь таинственна и сам дар предвидения завораживает. Понятно, что на Мессинге в наше время можно неплохо заработать, ещё бы, для страны победившего оккультизма, такой интерес понятен и оправдан.
Вон, вчера ко мне подходит знакомая молодая женщина и рассказывает, как они всей семьёй ездили к дедушке целителю, в один из соседних с нами городков. Тамошний дедок, сидючи в окружении икон и в клубах дыма от кадильницы с ладаном, так умеет людей запугать разными порчами и проклятиями, что взрослый дядька в голос заплакал, во как испугался. Женщина спрашивает: - Батюшка, откуда такая дикость, что происходит с моими родственниками? Теперь они вновь к этому деду собираются ехать, порчу снимать.
Конечно, во многом такое поведение народа оправдано, телевизор посмотришь, а там тебе всё о маленьких зелёных человечках с утра до вечера вещают, о русалках, вампирах. Колдунов и экстрасенсов от мониторов палкой не отогнать, так они нам «помочь» хотят. Вот наш человек и входит в штопор. Простые люди, те честно пьют горькую, у них свои зелёные человечки, им не до киношных. А интеллигенция, вот наше слабое звено, та чаще всего и кидается во все тяжкие.
Но Мессинг – это вам не дешёвый фигляр из телевизора, это действительно великий медиум. Даже, может быть, новый «доктор Фауст». Мы вряд ли сможем представить границы его возможностей. Человек знал судьбы людей, знал, что произойдёт с ними через день, через год, через двадцать лет. Для него не было тайной время смерти любого из нас, включая и самого себя.
То, что это был дар от лукавого, в этом нет сомнения. Непонятно только, когда и как этот дар его нашёл, но мальчик уже в детстве был способен поражать современников. Дар развивался. Такого рода дары тоже способны развиваться. Кстати, и свою ассистентку Ольгу Мигунову в 1967 году он тоже выбрал исключительно по причине её мощных медиумических способностей, полученных той от бабушки цыганки. Бабушка, умирая, передала внучке своего «помощника». Мессинг готовил девушку на роль индуктора, который должен улавливать человеческие мысли.
Ольга описывает концерты, во время которых мастер абсолютно подчинял своей власти сотни людей, и в тоже время, в быту он поражал её многочисленными странностями. Так, например, его, человека, знавшего день и даже часть своей кончины, постоянно мучил страх смерти, она даже пишет, что этот страх был похож на помешательство. Боялся чёрных кошек, считал их вестниками беды, и если те перебегали перед ним дорогу, терпеливо ждал, когда кто-то из проходящих первым пересечёт «опасную» ментальную черту. Никогда не ездил в лифте один, мог полчаса простоять у кабины лифта в ожидании попутчиков. И вместе с тем, это был человек чудовищно гордый.
Помню, будучи в Черногории, мы с матушкой посмотрели отечественный фильм о Мессинге. Фильм так себе, скорее это была только попытка поставить вопрос о необъяснимых способностях необыкновенного человека, постараться представить себе его внутренний мир.
На следующий день после показа фильма мы с матушкой прогуливались вдоль берега моря в Свете Стефане, и говорили о великом медиуме. И вот, на входе в королевский парк со стороны острова, смотрю, на каменном возвышении лежит новенький толстый журнал. Я редко прохожу мимо таких вещей, беру в руки. «Караван», 4-й номер за этот год, открываю и сразу же натыкаюсь на большую статью Ольги Мигуновой о своём учителе.
Ольга пишет, что Мессинг прожил 15 лет со своей женой, которую любил безумно. Любил и в то же время знал даже час, когда она уйдёт. Каждый новое утро начиналось для него печалью, что день разлуки с любимой стал ближе на целую ночь. Боясь передать дар потомству, Мессинг лишил себя счастья иметь детей. После смерти жены он ездил к ней пообщаться на кладбище. Он так и говорил Ольге: «Был на кладбище, говорил с Аидой». И это не просто слова. С умершими действительно можно разговаривать.
Как-то в одном из колледжей я общался с молоденькими девушками. И во время разговора одна из них спросила меня: - Как вы относитесь к тому, что я хожу на могилу к брату и разговариваю с ним? Я сперва её не понял, а потом она подтвердила, что у них происходит самый настоящий разговор, только она не ручается за то, что кто-то кроме неё ещё способен слышать голос погибшего брата. Оказалось, что в своё время к ним в городок приезжала женщина экстрасенс, которая в течение нескольких дней проводила занятия с желающими. – Так что, батюшка, у нас теперь многие способны разговаривать с умершими.
А вот случай, в котором я сам непосредственно столкнулся с чем-то похожим. Пожилая женщина обратилась ко мне с просьбой освятить квартиру, в которую она пришла после смерти первой супруги её мужа. Женщина жаловалась, что не может спать на кровати, где раньше спала прежняя хозяйка. Ночью ей постоянно доставалось: то она почувствует, как в том месте, где ещё минуту назад ничего не было, образуется «горошина», что не будет давать ей спать. А – то, только-только засыпать начнёт, а кто-то её возьмёт и ударит. Когда муж уезжал на пару дней к детям в Москву, то ночь для бедной женщины превращалась в сущий ад, она слышала шорканье тапочек, скрип половиц. В такие вечера она предпочитала уходить ночевать к себе в квартиру. Всё, что происходило в доме, происходило именно с ней, хозяин ничего не слышал и считал её жалобы блажью. Тем не менее, согласился на освящение дома.
В квартире меня поразило обилие фотографий прежней хозяйки, и, прежде всего, её огромный портрет маслом. С портрета на меня смотрела очень приятная женщина в годах. Написан он был вполне добротно, но непонятно зачем внизу изображения были, словно на памятниках, добавлены её фамилия и имя отчество, и так же, даты рождения и смерти.
- Странный портрет, - замечаю. К чему здесь эта надпись и годы жизни? Он мне больше памятник напоминает. Оказалось, что бабушка скончалась в Москве у детей, тело её сожгли, а урну с прахом, по какой-то причине не взяли. И получается, что могилки её нет, а если детям захочется придти поплакать над останками мамы, то идти им, кроме как к воротам крематория, и некуда. А вот этот самый портрет и стал для дедушки, своего рода могилкой супруги, он с портретом разговаривал, как с живым человеком.
Я настоял, чтобы портрет-памятник убрали из квартиры, и после освящения все эти шорохи и прочее прекратились. Ольга, ассистентка Мессинга, рассказывала, что мастер не сомневался в том, что его покойная жена через свои фотографии всматривается в неё и даёт ей оценку.
Я уже говорил, что Мессинг панически боялся смерти, и когда Ольга начинала высмеивать его странности и суеверность, то Мессинг однажды ответил: - Ты не понимаешь, смерть всегда ходит рядом и только ждёт твоей оплошности. Всё может измениться в любую минуту, и в тоже время ничего нельзя изменить.
Великого медиума постоянно сопровождало чувство страха и одиночества. Жить и знать самое печальное о других людях, не имея возможности что-либо изменить, для него стали сущим адом. Удивительно, но он никого никогда не предупреждал о грядущей опасности и не вмешивался в течение судеб. Видимо имел печальный опыт. Мессинг не был христианином, не мог молиться. Хотя в детстве родители мечтали видеть его раввином и прилагали все усилия, чтобы мальчик пошёл по духовной стезе, но тот противился. И вряд ли впоследствии сохранял детскую религиозность. Во всяком случае, он сам искал объяснения своим способностям. Никто не пишет, что видел его молящимся.
И ещё одно очень важное замечание: медиумы, колдуны не бывают счастливы в любви, они теряют всех, кого горячо любят. Так, сам Мессинг прожил в браке только 15 лет и больше не смог полюбить, мучаясь от разлуки с женой, а Ольга, его ученица, в день свадьбы стала вдовой. Такие люди имеют семьи, но позволить себе большое чувство они не могут.
Во время Рождественских чтений, году в 2003, я слушал на секции у Дворкина выступление одного психолога из Минска, он занимается реабилитацией жертв тоталитарных сект. Психолог рассказывал о том, как его удивило, в том же Минске, неожиданное появление большого числа художественно одарённых детей. Он никак не мог понять, как может восьмилетний малыш писать стихи с таким взрослым содержанием?
Однажды ему повезло попасть на выступление юных поэтов. И при непосредственном общении с детьми он пришёл к выводу, что юные дарования стали своего рода всё теми же медиумами, а при их подготовке применялись методы оккультного воздействия. Через детей, используя их как ретрансляторы, некие инфернальные личности с «того света» надиктовывали свои земные воспоминания и любовные похождения. А родителям оставалось только гордиться «способностями» своих детей.
К проявлениям такого рода медиумизма, я думаю, можно отнести и феномен знаменитой Нади Рушевой. Девушка сама говорила, что видит рисунок на листе заранее, бумага, словно начинала вспучиваться на тех местах, где нужно было провести линии. Её иллюстрации к «Мастеру и Маргарите», вообще признаны лучшими. Вдова Булгакова на рисунках девочки увидела предметы, о которых та никак не должна была знать, тем не менее, она их написала и очень достоверно. Ребёнок писал то, что ему в его разуме уже нарисовали.
Читаешь о таких вещах и думаешь, порой: - Эх, мне бы такие способности, как у Вольфа Григорьевича, ну или хотя бы знать о том, что вот этот конкретный человек уйдёт из жизни в течение ближайшего полугода. Тогда бы я ему точно проходу не давал, при каждой встрече тащил бы его в церковь, и уговаривал покаяться. А самоубийств у нас в приходе вообще бы тогда не стало.
Ведь сколько раз уже было такое. Ни с того, ни с сего, вдруг, начинает мне встречаться какой-нибудь человек. Встречается и встречается, а до этого я его месяцами мог не видеть. А потом, как гром среди ясного неба: - Батюшка, вы бы отпели такого-то. И мурашки бегут по телу. Эх, думаешь, может это мне Господь подсказывал, бей тревогу, вцепись в него и тащи в храм, не дай душе погибнуть. И так больно станет, что хоть плачь.
Вспоминаю один такой случай. Вот так вот, в течение недели мы каждый день пересекались с одним молодым предпринимателем, я его ещё мальчиком помнил. А потом ему висок и прострелили. Я себе всю голову сломал, почему так произошло, и смог бы я что-нибудь для него сделать за эту неделю перед гибелью, сумел бы привести его в церковь?
Прошло время, и мне рассказали про него такую историю. Через несколько месяцев после рождения маленькому Серёже внезапно стало плохо, и он фактически умирал на руках у матери. Вызывать и ждать скорую было бы дольше, чем самой добежать до больницы, дело происходило в Москве. И мать, как была в ночной сорочке, бежала по проезжей части и кричала: - Господи! Оставь мне его, дай ему жить, и я посвящу его Тебе! Мальчик выздоровел, но о Боге уже никто не вспоминал. О своём обещании мать забыла сразу же, и в храм Серёжу так и не привели.
Думаешь, если человеку жизни не хватило, то, что можно было бы сделать за последнюю неделю? Но, с другой стороны, ведь, мы, же тогда зачем-то с ним пересекались, и каждый день.
Странные бывают совпадения. И порой, просто мистические истории. Обращается недавно ко мне молодая женщина и говорит приблизительно следующее: - Батюшка, несколько лет тому назад я вместе с сыном стояла у нас на платформе, ждала электричку. Идёт нищенка, подходит, останавливается возле нас и просит милостыньку. Я ей подала, та поблагодарила и говорит: - Дочка, когда твоему мальчику исполнится 11 лет, тебе нужно будет ввести его в алтарь, иначе он у тебя погибнет. И пошла дальше. Вот, ему сейчас уже 11. Батюшка, пожалуйста, вы не могли бы его ввести в алтарь?
Я понятия не имею, что была за старушка нищенка, зато я знаю, что означает «ввести ребёнка в алтарь». Это значит, что мальчик должен постепенного готовиться и начинать помогать священнику в алтаре. Подавать кадило, выносить свечу и исполнять всякие другие мелкие поручения, но самое главное: во время литургии он будет находиться рядом с престолом, на котором совершается Таинство таинств. Быть причастным величайшему и необъяснимому чуду, в котором хлеб и вино становятся Телом и Кровью Спасителя.
Пытаюсь объяснить это маме. Она стоит и покорно слушает, но после того, как я замолкаю, снова просит ввести и вывести мальчика из алтаря. В её памяти остался страх от слов той старушки, а в том, что я введу мальчика в алтарь, она видит только некое магическое действие, в результате которого ребёнок спасётся. Да не спасётся он так, ему нужно к церкви прилепиться, стать верующим человеком, и не пойти по возможно гибельному для него пути греха, но мама и слушать меня не хочет. Конечно же, я не стал ей отказывать и сделал то, о чём она просила. Ни мальчика, ни мамы с тех пор я больше в храме не вижу.
Здесь как-то захожу к нам на рынок. Народу было немного, что-то купил, стою, укладываю сумку. Подходит ко мне знакомый мужичок, пьяненький. Обычно я «дружу» со всеми алкашами, потому, что они регулярно «стреляют» у меня на водку. Вы будете меня осуждать, но сами подумайте, как я могу отказать человеку, который прежде, чем «стрельнуть», обязательно перекреститься, достанет с груди крестик и истого его расцелует. А уж только потом, со взглядом истинно верующего православного запросит на опохмел.
Но этот мужичок креститься не стал. Я его хорошо знаю, он неплохой кровельщик, и мы его даже несколько лет назад просили помочь нам перекрыть крышу на храме, но не сошлись на цене работы. По природе своей человек он злой, и как выпьет, сразу начинает людей обижать. Чувствую, не случайно подошёл. И действительно, говорит мне: - Батюшка, какой же ты всё-таки гад. Вот ты даже представить себе не можешь, какой же ты негодяй.
Я стою, молчу. Мой принцип: с пьяным не спорь, пусть говорит что хочет, потом разберёмся. Этому меня ещё ротный научил. Он у нас однажды застукал одного курсанта пьяным и потребовал от него объяснительную в письменном виде. Тот ему так и написал: «Товарищ капитан, вот, я смотрю сейчас в ваши голубые глаза. Какие же у вас, всё-таки, добрые глаза». После того случая ротный и сформулировал мудрый вывод: с пьяным не связывайся. А поскольку я тогда был дневальным и свидетелем этой сцены, то ротный мне эту сентенцию и выдал.
А мужичок продолжает: - Ты меня уже давно похоронить должен, я по твоим словам уже года три, как в могиле должен гнить, а я вот он, живёхонький, - и стал пританцовывать, чтобы предъявить мне, что он действительно жив, если я в этом сомневаюсь. Ты что мне тогда сказал? Что мне год жизни остался? Да я из-за тебя, гада, целый год пил, смерти боялся. У- у - у, дать бы тебе сейчас в ухо.
У меня волосы дыбом встали. Да, что я тебе, Мессинг, что ли?! Когда же это я тебе напророчил? И стал припоминать тот наш с ним давний разговор. Мы его тогда просили поработать, а он нам такую цену загнул, что мы задохнулись от возмущения. - Петрович, вот, сколько тебе сейчас лет, - спросил я его тогда? - Ну, 57, а что? - А ты знаешь, сколько сейчас у нас мужики по статистике в среднем живут? 58 лет. Может и тебе остался всего-то какой-нибудь год. Так ты о душе подумай, оставь о себе добрую память, помоги храму, и люди будут тебя вспоминать и молиться о тебе.
Человек на полном серьёзе решил, что священник предрекает ему последний год жизни, но вместо того, что бы задуматься о душе, бросился во все тяжкие. А я всё никак понять не мог, почему он со мной не здоровается? Вот и спасай тут человечество. Он живёт и радуется, и мне же за это хочет в ухо дать.
Начинаю понимать молчание Мессинга.

       «а свет, он и во тьме светит»
       Это было давно, я тогда ещё служил в другом храме.  И одна тамошняя прихожанка однажды меня попросила: - Батюшка, ты бы поговорил с моим племянником. Хороший парень, музыкант, Гнесинку с отличием окончил. Писал одно время для кого-то музыку, а теперь вот всё забросил и, стыдно сказать, выступает в мужском стриптизе. Вадик у нас сирота, ни отца, ни матери уже нет, я его единственная тётка, и беспокоиться о нём больше некому. Он хоть парень и взрослый, ему уж недавно 30 стукнуло, а всё как дитя. Пытаюсь с ним говорить, он меня и слушать не хочет, говорит, что стриптиз – это такая же форма современного искусства, как и всё остальное, и имеет равное право на существование. А если тебя, мол, смущает, что я перед людьми раздеваюсь, так, ты же сама телевизор смотришь, а в нём каждый второй без штанов, и ничего, все довольны.
       Поговори с ним, батюшка, может, у тебя для него подходящее слово найдётся.
       Думаю, где же я возьму такое слово для 30-тилетнего человека, окончившего Гнесинку, да ещё и с отличием. Будь бы он человек верующий, было бы проще, можно сослаться на авторитеты. А так, спор неминуем. И что я могу ему противопоставить, ведь он в искусстве понимает и разбирается куда как лучше моего. К позору своему, я ведь до сих пор нотной грамоты не знаю, хоть иногда и подпеваю на клиросе. Бывает, регент предложит музыкальную партию разучить, а потом вспомнит, и с досадой: - Ах, да, батюшка-то у нас «слухач». 
       Не помню, что бы в детстве в моём окружении кто-нибудь интересовался музыкой, или рисовал, а если и пели, то только за столом. Поэтому, когда, будучи учеником восьмого класса, я попал в Каунас и впервые увидел картины Чюрлёниса, то и стали они для меня подлинным откровением. Я ничего тогда ещё не знал о «Мире искусства», почти ничего не слышал о художниках и поэтах серебряного века, да и не только серебряного. Эти картины просто во мне всё перевернули. Никогда не думал, что можно нарисовать тишину, и изобразить в красках покой. Я увидел, как на полотне творец раскрывает сокровенную часть души, и не просто раскрывает, а, словно выворачивается наружу. И так писать, мог только тот человек, что способен был видеть звуки и различать музыку красок, по-другому и не скажешь.
       Ещё через несколько лет одна из моих подружек по институту принесёт мне старое Евангелие, найденное ею на чердаке. Я стану читать Нагорную проповедь и плакать от непонятного охватившего меня чувства. И не потому, что до меня дойдёт её смысл, а скорее от красоты и необычности звучания самих евангельских стихов. Эти слова завораживали и обещали надежду.
       Тогда в музее на фоне замершей тишины я увидел отважного человека, напряжённо натягивающего лук, готового пустить стрелу в огромную хищную птицу, облаком нависшую над лучником. Нужно было идти, а я не мог расстаться с этим стрелком, стараясь, буквально, впитывать в себя каждую частичку полотна. И стрелок, словно бы наполнял меня энергией радости. 
       Мои одноклассники давно ушли вперёд, а я всё не мог оторваться от Чюрлёниса. Потом, всё-таки, сделав над собой усилие, чуть ли не бегом последовал за ними. Почему-то в музее кроме нас никого не было. Если у полотен Чюрлёниса ещё встречались люди, то в других залах я вообще никого не видел. В зале современного искусства мне, наконец, удалось нагнать своих. Нагнал, и сразу же пожалел об этом: именно в тот самый момент один из наших ребят под общий одобрительный смех остальных писал в кувшин, тоже выставленный в числе экспонатов. Привычных для музеев тётенек смотрительниц не было, и никто не наказал озорника.
       Пройдут годы, и в разговоре со своей родственницей, тогда профессором Московской консерватории, я буду недоумевать: - Почему в Латвии и Эстонии такое нетерпимое отношение к русским, и почему в Литве русский человек мог так легко получить гражданство? Достаточно было местной прописки. Знаю случай в одной русской семье, муж, в момент самоопределения Литвы, уехал на заработки в Сибирь, а его жене чиновник литовец подсказывал где, и как ей нужно расписаться за мужа, что бы тому получить литовское гражданство.
       И профессор мне скажет: - Когда-то я специально изучала прибалтийский фольклор, и пришла к выводу. Народное творчество латышей и эстов – образно говоря, это «два притопа – три прихлопа» а вот литовский фольклор – это основательность и глубина, которые и позволили впоследствии появиться гению Чюрлёниса. Литовцы не боятся, что мы повредим их самобытности, они сами, кого хочешь, «переварят» в своих недрах, а те, другие слабенькие, они нас бояться и всячески отгораживаются, им не на что опереться. Я не удивлюсь, если литовская земля даст нового Чюрлёниса, а вот земли других прибалтов, если и способны чем-то прорости, то разве что только фашизмом. Удивительно, человек, как в воду смотрел. 
       Оканчивая школу, я неожиданно для себя узнал, что мой старинный приятель Серёга Лом коллекционирует художественные репродукции, и мало того, ещё и сам дважды в неделю рисует в изостудии. Он с таким увлечением рассказывал мне о художниках, что и меня заразил филокартизмом, и заставил собирать художественные альбомы.
       Я тогда стал просить Серёгу нарисовать для меня лучника, и мы даже специально ездили в Каунас, чтобы получше всё рассмотреть. Сколько было радости, когда лучник наконец-то занял место на стене моей комнаты. 
       Кстати, именно от Лома я узнал, что ранимая душа Чюрлёниса, как это и нередко случается с гениями, была повержена, в конфликте с суровой прозой тогдашней жизни. Заболев тяжёлым нервным заболеванием, он умер в психиатрической больнице в возрасте 35 - ти лет.
       Ещё, будучи школьником, я много читал, но всегда бессистемно, причём, почти не интересуясь классикой. Лом научил меня читать классику. И мне в срочном порядке пришлось навёрстывать упущенное. А потом, попав на практику в одну белорусскую деревню, я познакомился с Ольгой, молодой немкой из Алма-Аты. Как и любая женщина, она мечтала о семье, и вышла замуж за простого, совершенно неграмотного, но очень доброго человека, по имени Франц. Он-то и привёз бывшую заведующую университетской кафедрой немецкого языка к себе в деревню. Ольга получила мужа, но лишилась всего остального. Франц, немного со мной пообщавшись, обрадовался: - О! Надо тебя с моей женой познакомить, и немедля потащил к себе домой. Ольга, истосковавшись по самому процессу обучения, с удовольствием взялась натаскивать меня по литературе. К ней ещё из Минска приезжала подруга, историк и философ по образованию. Так что, во время практики мне, в отличие от одногруппников, некогда было наслаждаться юностью. За четыре месяца под руководством моих учителей я перелопатил кучу книжек, да ещё и получил домашнее задание в объёме двухсот наименований для обязательного прочтения.
       Во время моих постоянных мотаний по библиотекам я и познакомился с Ней. Это была первая девушка, обратившая на меня серьёзное внимание. Мы долго, и с переменным успехом дружили, а перед самым уходом в армию, я, наверно боясь потерять, словно попугай, всё мучил её одним и тем же вопросом, станет ли она меня ждать? Но в ответ она только молчала. Наконец, я не выдержал и поставил вопрос ребром: - Так ты будешь меня ждать, или нет!?
       Мы тогда стояли на мосту через реку, спиной к перилам. И вот, когда ей уже было невозможно отвертеться от ответа, в самый ответственный момент, на мост въезжает уазик, и, словно нарочно, буквально рядом с нами переворачивается вверх колёсами, скользит на крыше, вновь переворачивается, встаёт всё на те же колёса, и, как ни в чём не бывало, продолжает движение. А мы так и застыли с открытыми от удивления ртами.
       Я не знал, что ждёт меня в армии. Если бы призывался сегодня, то взял бы с собой Евангелие, а тогда переписал в записную книжку чуть ли не всего Басё.
       Через несколько месяцев получил от неё письмо со стихами, в которых была такая строчка: «Без тебя мне и Москва – глушь. Прочитал и счёл, что это её ответ на всё ещё продолжавший мучить меня вопрос: «Так ты дождёшься меня»? А ещё через два месяца мама неожиданно написала, что моя подружка вышла замуж. 
       Последние полгода моей службы прошли в Минске. Нас четверых курсантов, прибывших в округ на стажировку, поселили в одной из частей вместе с молодыми солдатами. С ними и мы прожили около двух месяцев. Правда, сказать «прожили» это слишком громко, мы просто с ними ночевали в одной казарме, и ещё они съедали наш паёк. После перевода в Минск мы уже физически не могли питаться солдатскими харчами. Пока были деньги ходили в обычную столовку, кормили там очень прилично.
       Молодёжь, с которой мы жили, поначалу нас опасалась, всё-таки мы, в соответствии с их табелью о рангах, были «дедушками» и могли требовать от них ну, хотя бы, лучших кусков пищи. Но поскольку мы на них не обращали внимания, то вскорости ребятки стали сами в своей среде устанавливать собственную иерархию. Всё это сопровождалось частыми стычками и мешало нашему быту.
       По планам руководства мы должны были в конце октября отправляться в запас, но произошло событие, в корне перечеркнувшее наши надежды. Из нас, четверых курсантов один был старше всех, ему тогда уже исполнилось 27. В казарме он с нами жить не стал, нашёл себе женщину и проводил у неё всё свободное время. Но и такое положение дел его не устраивало, и он, желая уволиться из армии пораньше, предложил отцам командирам что-то очень хорошее взамен за свою свободу. Те с радостью согласились, но поставили ему жёсткое условие. В случае, если он их обманет, то нас, его товарищей, оставят служить до нового года. Так мы, ничего не подозревая, стали заложниками нашего друга. Разумеется, что ничего он им не привёз, а нам, уже предвкушающим дембель, вдруг объявили, что срок нашей службы продлевается ещё на два месяца.
       Вот хуже всего такие, как говорят поляки, «несподянки», или неожиданности. Во-первых, деньги мы уже проели, а, во-вторых, молодые воины, разъезжаясь по частям, утащили почти все мои личные вещи. Наступали долгие холодные осенние вечера, и ещё два месяца одиночества в прекрасном, но насквозь продуваемом, городе Минске, это было невыносимо. 
       Просить у родителей я постыдился, зато узнал, что такое голод. Из оставшихся ресурсов мне с трудом удавалось выкраивать по нескольку копеек на то, чтобы купить на день буханку хлеба, заварка у нас ещё оставалась. Один из курсантов, находясь на суточном дежурстве, питался при штабе округа, а другие два дня до следующего дежурства нужно было как-то выживать. Ещё из расчёта на троих, мы сбрасывались и покупали на два дня пачку самых дешёвых сигарет.
       Никогда не забуду, в те дни меня зачем-то послали в офицерскую столовую. Захожу, а на столах расставлена еда. И у каждого прибора стоит салатник с салатом оливье, мой самый по жизни любимый салат. Я его увидел, и застыл. И глаз оторвать не могу. Чувствую, собой не владею, сейчас украду и съем, но на моё счастье, в этот момент из подсобки вышел кто-то из работников столовой. Он-то и перехватил мой голодный взгляд и немедленно вытолкал за дверь. 
       Иногда думаю, зачем Господь дал мне испытать такое продолжительное чувство голода? Сейчас понимаю, что человеку нужно научиться ставить себя на место другого, а как можно понять голодного и влезть в его шкуру, если сам постоянно сыт?
       Но хуже голода были эти бесконечно долгие тёмные вечера в огромной пустой казарме. После переезда в Минск у меня почему-то, может от того, что дом стал ближе, стала выходить наружу, казалось бы, уже преодолённая тоска по моей подружке. Вот умом вроде всё понимаю, нет её, той бывшей моей девушки, есть чужая мне женщина, даже имени её, той которую я знал, уже нет, а тоска есть. Такое бывает, человеку, например, ногу отрежут, а она у него продолжает болеть. Ноги нет, а она болит, такая фантомная боль. Вот и меня тогда мучила эта фантомная боль. Той девочки, что любил, уже нет, а тоска есть, и заглушить её не было сил.
       Имея свободу передвижения, но, не имея денег, я всё сводное время проводил в публичной библиотеке или художественном музее, где и познакомился с молодым искусствоведом Серёжей Молотковым. Серёжа был добрый человек, но почти такой же нищий, поэтому я ему даже и не намекал на постоянно сопровождающее меня чувство голода, хотя от чая, из вежливости, никогда не отказывался. Мой новый товарищ в свободную минуту сопровождал меня по залам, и рассказывал интереснейшие вещи. В разговорах с ним я забывал обо всём.
       Вспоминается один чудесный день, нам выдали денежное довольствие, в несколько рублей, и я спешил на встречу с Серёжей в какое-то кафе при большом гастрономе. Серёга пригласил меня на чашечку кофе. Не будучи тонким знатоком напитка, я мгновенно опрокинул в себя эту крошечную кружечку и поспешил купить что-нибудь посущественнее, в те дни я предпочитал объём всему остальному. Серёжа, молча, наблюдал, как я проглотил четыре заварных пирожных, запивая их молоком. После того, как всё, к сожалению, было съедено, я попросил товарища о помощи: - Серёжа, ты знаком со многими художниками, подскажи, мог бы кто-нибудь из твоих друзей, хотя бы в карандашном наброске, изобразить для меня что-то наподобие лучника, как у Чюрлёниса? Я не стал вдаваться в подробности, что мне тогда было плохо и нужно на что-то опереться, пережить время долгих холодных вечеров казарменного одиночества. Знаю, что Серёжа пытался помочь, но у него ничего не получилось. – Лучника, просто так, с ходу не напишешь, - скажет он потом, но зато подарит мне его маленькую оригинальную репродукцию.
       Буквально в эти же дни, случайно в троллейбусе познакомился с одним гравёром. На вид – простым работягой и любителем выпить, но говорил он так, как имеющий право. Через несколько дней я был у него в мастерской, в подвале жилого дома. И помню его серия гравюр на тему войны, и особенно одну из них: сперва далеко в углу ты видишь приближающиеся к тебе точки, в которых начинают угадываться мухи. Мухи становятся больше, и ты уже видишь, что это вовсе не мухи, а бомбардировщики, из которых сыплются бомбы. Внизу на земле люди, они ещё ничего не знают и радуются жизни. А на их головы уже сброшены бомбы.
Прощаясь, он сказал: - Хочу, чтобы люди, смотря на мои работы, думали о чём-то ещё, кроме колбасы. Искусство обязано тревожить совесть. 

       В назначенный час в храм вошёл молодой человек, небольшого роста, с головой, остриженной наголо. Было заметно, что он пластичен и легко владеет телом. – Вадик, - представился молодой человек. – Действительно, «Вадик», на большее не тянет, - подумал я, - неужели в стриптиз берут таких малышей? Он же ниже меня.
       Вадик, зная, что я в курсе их с тёткой споров, сразу перешёл к главному: – Батюшка, я не считаю, что то, чем занимаюсь хуже того, чем занимается наша эстрада и телевидение. Стриптиз – это такой же творческий процесс, как и всё остальное. Вот я, например, работаю в бригаде и на фоне ребят здоровенных качков. Конечно, с виду я мал и неказист, зато изобретателен и умён. Мне удалось определиться со своим собственным амплуа, я в бригаде наподобие клоуна. Когда я раздеваюсь, и вот уже остаются последние детали, вдруг при общем напряжённом ожидании у меня на причинном месте выскакивает слоник с хоботком.
       – Слоник! - отзываюсь я неожиданно, - а какого цвета? – Зелёного, - отвечает Вадик. – Зелёного, это хорошо, радостно. – В том-то и дело, люди смеются, у них улучшается настроение. Или я поворачиваюсь к ним задом, а у меня там какая-нибудь хохма написана, при свете её не прочтешь, а когда он гаснет, так сразу и взрыв смеха. Заставить людей смеяться – это нелегко, а у меня получается, многие признают, что я талантлив.
       Я слушал его и думал, когда-то гений Чюрлёниса вступил в конфликт с жестокой действительностью и гений сошёл с ума. А сегодня уже действительность, вступила в конфликт с нашей логикой. И уже мир, в свою очередь, не устоял и подвинулся рассудком. Как же мне, убедить тебя, талантливого музыканта, что путь, которым ты идёшь, это не тот путь, которым стоит идти, даже если за него тебе платят неплохие деньги.
       И вдруг неожиданно для себя стал рассказывать ему, как мы ездили с Ломом в Каунас, чтобы нарисовать лучника, про пьянчужку гравёра, уверенного в том, что подлинное искусство должно будить человеческую совесть, и вести к Небу.
       – Вадим, ты художник, в тебе Божий дар, тебе и творить, но и отвечать за свой талант ты будешь перед Богом. Я обычный смертный и не в праве тебе что-то советовать, но мне бы очень хотелось, чтобы слова того гравёра стали и для тебя жизненным камертоном. Жизнь, Вадим, пройдёт быстро и незаметно, а тебе ещё нужно успеть написать своего «лучника». 
       Где-то месяц спустя после того разговора Вадим заехал ко мне поделиться радостью. Неожиданно одна известная рок группа пригласила его работать над музыкой для их нового альбома.
       С тех пор мы с ним больше не встречались.

       пэчворк» (лоскутки)
       Наша Рая не ест мяса, и это вовсе не дело её принципа. У нас в общине есть люди, которые достигнув преклонного возраста, отказываются от мясной пищи. На общей трапезе они, как правило, сидят с видом мучеников и демонстративно мусолят в руках кусочек хлеба или морковку. Их обличающее присутствие за столом невыносимо. 
       Раиса же вовсе не ест мяса, и не помнит, чтобы когда-нибудь ела. Даже с рыбой у неё какие-то свои сложные взаимоотношения, что ест, что не ест. В салатах сразу же распознаёт курятину и отставляет от себя тарелку. Причём, и в голодные военные годы мать не могла заставить её проглотить хотя бы маленький кусочек сала. Хотя сало, это такой универсальный, и я бы даже сказал, внеконфессиональный продукт, который можно есть всем, даже мусульманам. Помню, во время службы в армии к нам в роту прибывали ребята из средней Азии. Как правило, они сразу же заявляли, что свинину не едят, и на все наши предложения угоститься белорусским салом отвечали принципиальным отказом. Но это «стояние в вере» продолжалось до тех пор, пока их нёбо ещё помнило вкус домашней пищи. Уже через месяц они оставляли свою принципиальность и ели сало наравне со всеми. 
       Дни, когда в роту приходили посылки из дому, становились для нас праздничными днями. Из Белоруссии и Украины шло сало, из среднезиатских республик – грецкие орехи и сушёные дыни. Так что, мы и ели сало вприкуску с грецкими орехами. Где-то за месяц до окончания срока службы наши мусульмане с сожалением вспомнили, что сало для них продукт запретный, и снова от него отказались, хотя орехами делились по-прежнему.
       Разумеется, что Рая, которая за всю свою жизнь никого не съела, человек по природе очень добрый. За много лет нашего с ней знакомства я не помню её раздражения или какого-то протеста. Никогда никого не осуждает и до самозабвения любит кошек. Животные чувствуют, что Раиса не мясоед, пользуются этим и даже вьют из неё верёвки. В её собственной квартире, всякий очередной прибившийся кошак со временем ставит хозяйку в иерархии семейных отношений несравненно ниже себя, а она всё терпит.
       Помню, она рассказывала, как однажды, возвращаясь домой, увидела своего кота, сидящим перед подъездом на лавочке. И, чтобы котик не утруждал лапки, взяла его на руки и понесла к себе на четвёртый этаж. До двери узурпатор терпел, но как только она внесла его в дом, бросился на хозяйку и стал её избивать. Он царапал и кусал ей руки, разорвал одежду, а потом ещё долго бросался изнутри на дверь в комнате, куда Раисе удалось-таки  загнать хулигана. Я поинтересовался: - Чем кончилась это побоище, обидчик был изгнан из квартиры с позором? – Нет, батюшка, что ты, мы с ним помирились. Я пару раз заглядывала к нему в комнату и предлагала пойти на мировую, но в ответ Барсик только шипел, и я оставила его в покое.
       К вечеру кошачий гнев остыл. Кот пришёл к хозяйке и забрался к ней на колени. Она его гладила рукою, обклеенной бактерицидным пластырем, а потом они вместе ужинали молоком. 
       Приходим утром на службу, а соседская кошка сидит и ждёт старосту, с отчётом о проделанной работе. Как правило, каждое утро она ловит мышь и приносит её нашей хозяйке. Знает ведь перед кем выслужиться. Так вот, несёт кошка мышку, а та ещё жива, кошка только слегка придушила её. Кладёт мышь перед Ниной и отходит, а та пришла в себя и побежала. Спрятаться ей сейчас особо негде, осень. Вокруг голый газон и несколько человек, нас, пришедших на службу. И мышка, как уж она её вычислила, но побежала именно к Раисе, и, спрятавшись под длинным плащом, прижалась к её башмакам. Кошка, было, попыталась вернуть беглянку, но Рая не позволила обидеть мышку. Наклонилась к маленькому зверьку, открыла ладошку, и тот сам забрался к ней на руку. Странное существо человек, сколько лет служу в храме, столько и воюю с мышиным народцем, а в тот момент радовался, что мышка спаслась. 
       Животные, живущие рядом с нами, умеют различать нас, и отличают добрых от злых. Причём, делают это, всегда безошибочно. Они могут верховодить человеком, пользуясь тем, что их любят, а могут и сами, в ответ на проявленную любовь, воздать ещё большей любовью.
       Году, этак, в 2001-м во время Великого поста я познакомился в храме с женщиной. Вернее, она сама подошла ко мне на следующий день после соборования. Худенькая, маленькая росточком, на вид лет шестидесяти. Приятное лицо и страдающие умные глаза, смотрящие на меня снизу вверх: – Батюшка, я хочу вас поблагодарить. Вчера во время таинства я почувствовала, как заколола одна из моих болячек, а потом, она словно оторвалась и растворилась. Сегодня я целый день трогаю больное место, и опухоль, действительно, не прощупывается. Так мы познакомились с Тамарой.
       Через какое-то время она пригласила меня к себе в гости. Её семья жила в Москве, а Тамара тяжело заболев, фактически перебралась в наш городок. Они ещё раньше с мужем купили у нас на окраине дом и перестроили его на свой вкус. Её муж, достаточно известный спортивный журналист, практически всё время проводил в редакции, сын уже вырос и женился. У всех была своя жизнь, свои заботы и проблемы. И Тамара решила, что её болезнь отныне будет только её проблемой. Она не захотела менять привычный ритм жизни своей семьи. Ей даже хотелось, чтобы близкие заранее смирились с исходом болезни, и уже, как бы, вычеркнули её из жизни. Она была сильным человеком, и не терпела, когда её жалели. Тамара собрала вещички и переехала к нам. С того времени она и стала нашей прихожанкой.
       Я вспоминаю Тамару, как одного из самых интересных людей, с которыми пересекался в своей жизни. Себя она отчётливо помнила, начиная с пяти лет. Дело в том, что свои пять лет она встречала в военном Сталинграде. Её отец, будучи главным инженером строительной организации, обслуживающей местные подземные коммуникации, не эвакуировался, а оставался на время боёв в городе. Но, я так и не понял, почему он не отправил в тыл свою семью. Во всяком случае, одно из самых ярких военных воспоминаний Тамариного детства, это картинка, на которой немецкие солдаты поднимают на штыках их соседку по подвалу. Со времени Сталинградской битвы она не могла слышать немецкую речь. Нет, к самим немцам она относилась вполне лояльно, но когда те начинали что-то говорить, и она их слышала, тогда её всю начинало трясти.
       После войны отца перевели в Москву и даже приблизили к Кремлю. Они жили в доме, где вместе с ними жили члены ЦК партии и ответственные работники аппарата правительства. Тома называла мне громкие имена своих одноклассников, но я, к сожалению, их не запомнил. Рассказывала, как отец одного из её именитых одноклассников взял Тому в Кремль на ёлку для детей высокопоставленных родителей. Ей тогда было лет 10-12. Ёлку нарядили в большом зале, было много детей, известные артисты с ними пели и танцевали. Накрыли и стол с угощением, лишь одного не предусмотрели устроители – забыли о туалетах.
       Было весело. Дети напелись и наплясались. Потом наелись сладостей с лимонадом, и, не знаю как другие, но Тома захотела в туалет. Сперва она искала его в зале, но не нашла. Тогда она решила выйти, и искать его в коридоре, но везде за портьерами, прикрывающими двери, находились люди в форме, которые не выпускали ребёнка из зала. Сам зал был большой, в нём было много дверей и возле каждой из них охрана. Дитя уже прыгало на одной ножке, так ей уже было невмоготу. И вдруг, случилось чудо, одна из портьер внезапно приоткрылась, и военный незаметно вытолкнул ребёнка в коридор, указав рукой, нужное ей направление. 
       Выйти-то, она вышла, а куда идти не поняла. Главное, что и спросить ей было не у кого. Ребёнок стал, чуть ли не бегом искать по коридору отхожее место и натолкнулась на одинокого пожилого человека небольшого роста со знакомыми рыжими усами. – Дедушка, - чуть не плачет дитя, - где здесь туалет? – Ты как сюда попала, девочка? – Я пришла на ёлку, и хочу в туалет. – Пойдём, я покажу тебе дорогу, - сказал дедушка и повёл меня вдоль кабинетов. Когда мы подошли к нужной двери, то я, наконец, узнала в этом человеке всеми нами любимого товарища Сталина. И уже входя в туалет, отсалютовав ему пионерским приветствием, с чувством произнесла: - Спасибо, товарищ Сталин! 
       После того, как я, продолжая оставаться под впечатлением встречи с вождём, вновь оказалась в коридоре, то увидела перед собой человека в военной форме. Он ждал меня провести в зал с ёлкой. Когда мы подходили, военный спросил: - Скажи, девочка, из какой двери тебя сюда впустили? Я хотела показать, но запуталась, потому, что дверей было много, и я не запомнила конкретно человека, который меня пожалел. Сейчас-то понимаю, - говорила она, - что охрана имела приказ никого не выпускать в коридор. И из-за нарушения приказа человека могли бы наказать самым жесточайшим образом, но я, к счастью, его не запомнила.
       Кстати, о мясе. Тамара рассказала мне забавный случай о том, как она, одно время, увлеклась мясом диких животных. В Москве, она называла адрес, в 60-е годы находился магазинчик, где продавалась дичь, лосятина, кабанятина, и что-то ещё. - А потом, мне, как постоянному клиенту, предложили попробовать медвежатину, и я с радость согласилась. Правда, меня предупредили: - Будьте осторожны с этим деликатесом. 
       - Мясо медведя мне очень понравилось, и я стала постоянно его заказывать. Буквально через год после того, как я "подсела" на медвежатину, со мной случилось происшествие, после которого я навсегда отказалась от мяса хищника. Однажды летом еду в трамвае. На одной из остановок в вагон заходит молодая красивая девушка в лёгком платьице. Девушка садится на сиденье и в это время порывом ветра задувает её платье и оголяет ноги. Я вижу её бёдра, и мне приходит мысль: - Вот оно, отличное мясо, и наверняка без жира. 
        Ловлю себя на этой мысли и мне становится страшно. Получается, что то, что ты ешь, со временем воздействует на твоё подсознание и формирует гастрономические приоритеты. 
       Первым браком Тамара вышла замуж за, правнука барона Врангеля, того Врангеля, который всю жизнь путешествовал, и в честь которого назван остров. – В то время, когда я выходила за него, они носил другую фамилию, это сейчас он вновь вернул себе родовое имя. Интересуюсь: – Почему же ты от него ушла? Твоя пролетарская сознательность не позволяла тебе именоваться баронессой Врангель? – Нет, вовсе не поэтому. Мой барон был человеком совершенно невозможного воспитания. Представь себе, он никогда не повышал голоса, никогда не ругался с моей мамой, всегда обращался к ней на «вы» и только по имени отчеству. Со временем я поняла, что мы с ним люди совершенно разных миров. И потом, самое главное, он не мог иметь детей. А я не могла изменить такому порядочному человеку, чтобы родить ребёнка. Но оставить барона одного на произвол судьбы я тоже не могла. Поэтому и решила передать его в надёжные женские руки. И я «передала» его в руки моей подруги Галины. Вот эти двое были действительно, что говорится, «два сапога - пара», и идеально подходили друг другу. А я, вышла за своего журналиста, и у нас родился сын. 
       Разумеется, я не выпускаю из внимания своего первого супруга, периодически бываю у них дома и помогаю им решать разного рода бытовые проблемы. Не так давно в гости к моим Врангелям приехали из Англии потомки бывших Романовых. Галина позвонила и попросила меня показать им Москву, поводить по святыням. – Ну, батюшка, скажу я тебе. Я думала, что людей, более неприспособленных к жизни, чем мои Врангели, не существует. Оказалось, что Романовы в этом отношении ещё хуже. Мало того, что попрошайки выцыганили у них все наличные деньги, так один из царских потомков готов уже было кому-то из них отдать своё пальто. Если бы я его вовремя не остановила, и не разогнала эту братию, то наших гостей точно бы раздели.
       Когда Тамара заболела, то, как я уже говорил, уехала из Москвы и от одиночества взяла себе собаку. Она взялась выхаживать огромного бойцовского пса, выбракованного после собачьих боёв. Пёс проиграл три схватки из пяти и должен был умереть, но Тамара его выкупила. Малыш, так она назвала своего друга, всё понимал, и был благодарен хозяйке безмерно. Забавно было, приходя к ним в дом, видеть такую дружбу человека и животного. Пёс всё понимал даже не с полуслова, а я бы сказал, с полувзгляда хозяйки. Когда Тамаре стало уже совсем плохо, то пёс спал рядом с ней и грел её постоянно мёрзнущее тело.
       Как-то, уже в последние дни Тамаре удалось, мобилизовав все силёнки, придти в храм на вечернюю службу. Но, когда она пришла, то они её окончательно оставили, и женщина в изнеможении опустилась на лавочку. В это время я шёл по храму и совершал каждение. Когда стал подходить к Тамаре, она продолжала сидеть. Недалеко от неё какая-то бабушка попыталась было достать нарушительницу своей клюкой, но не дотянулась. Тогда старушка, прицелившись, ловко метнула в Тамару свою палкой. А та, съёжившись, всё сидела, только глаза её умоляли: - Защити меня, батюшка. Как мне хотелось взять эту самую палку и метнуть ею обратно в бабку, но я не решился. Ибо, как известно, что проститься бабушке, не проститься батюшке.
       Незадолго до её кончины, а причащал я её ежемесячно, мы сидели с ней за столом и ели то ли куропаток, то ли перепелов. Тамара специально заказывала своим в Москве что-нибудь экзотическое, чтобы угостить и удивить провинциального батюшку. Она не столько ест, сколько выбирает кусочки мяса и бросает собаке на пол, прямо на ковёр, который, кстати, когда-то принадлежал самому барону Врангелю. – Как бы я хотела вот так собрать за один стол всех тех, кого любила в своей жизни. Мы бы ели сами и бросали куски псам, которые непременно были бы с нами рядом. Потому, что нет на земле у человека более преданного друга, чем собака.
       На стенах её дома висело множество натюрмортов из цветов и фруктов. Понимая, что Тамара скоро уйдёт, мне хотелось, чтобы она подарила мне какую-нибудь картинку. Ведь лучшая память о человеке это икона, или картина, что висит на стене дома. Ты смотришь на неё и вспоминаешь этого человека и молишься о нём. Как правило, священники раздают всё, что люди им дарят, поэтому если человек хочет, чтобы его подарок оставался надолго, он должен выбрать что-то очень красивое. Но я, почему-то, не решился сам попросить Тамару, и сейчас жалею.
       Когда ей стало совсем плохо, родные увезли её обратно в Москву. И я ничего не знал о Тамаре. Иногда звонил, но телефон молчал. Уже потом, узнав о её смерти, заехал летом по знакомому адресу. Нажал на звонок. Навстречу мне вышла молодая женщина с ребёнком на руках, а из калитки высунулась любопытная морда Малыша. Женщина пригласила зайти, но я не стал. Тамарина невестка рассказала как умерла её свекровь. Мне, было, вновь захотелось попросить что-нибудь о ней на память, и я опять не решился, побоялся, что неправильно поймут.
       На днях, прихожу утром в храм, а у входной двери мяучит крошечный подкидыш. Точно так же когда-то начиналась история и нашей Тишуни, которая прожила у нас в доме целых 15 лет. Вместе с ней выросла и наша дочь. Когда-то мы, чтобы кошка не беспокоилась по поводу кошачьего внимания, возили её к ветеринару. Потом она долго болела. Выжить выжила, но с тех пор, что-то у неё в организме нарушилось, и кошка стала у нас катастрофически часто линять. И всякий раз это сопровождалось такими страданиями животного, что, в конце концов, матушка решилась кошечку усыпить. Я ничего не знаю, звоню ей, и слышу в трубке непонятные всхлипывающие звуки. А это плачет в голос моя бедная матушка. Только что от нас ушёл Иван Данилыч, наш незаменимый ветеринар.
       Беру котёнка на руки, он доверчиво утыкается носиком мне в ладонь и замолкает. Но, нужно идти начинать службу, а ему холодно и он требует, чтобы и его взяли с собой. Куда бы пока тебя пристроить? Потом что-нибудь придумаем, а сейчас я спешу. Отнёс котёнка и посадил на веранде возле входа в трапезную. После службы выхожу из храма и направляюсь домой. И опять, всё тот же самый котёнок, наверное, помня тепло человеческих рук, бежит за мной, смешно семеня маленькими лапками. Ускоряю шаг, животное начинает кричать: - Подожди, человек, мне же тебя не догнать! Я-то знаю: кошки большие хитрецы, сперва, маленькими котятами они требуют от нас милосердия, чтобы потом, пробравшись в наши дома, нами же и командовать.
       Продолжаю идти, и котёнок старается не отставать. Останавливаюсь, он настигает меня и прижимается к ноге. Что же мне с тобой делать, дружок? Ведь взять тебя к себе в дом, значит признать, что со временем ты тоже займёшь место в моей душе, будешь требовать к себе внимания и любви. А потом, спустя годы, заставишь переживать и горечь твоей утраты. У меня до сих пор стоит в ушах матушкин плач в телефонной трубке. 
       Ведь, мы действительно отвечать за всех, кого приручаем, за всех, кто становится частью нашей жизни, и для кого мы, в свою очередь, становимся тоже частью их жизни, их надеждой. И, как бы это ни было трудно, но нужно помнить и любить всех, даже, если в память о них у тебя ничего не осталось, кроме благодарности им за те немногие мгновения радости, что ты кому-то был нужен.
       Что же мне с тобой делать, малыш? Ладно, пойдём, раз уж такое дело, ты только не отставай.

       «За себя, и за того парня»
       Я люблю мой Гродно, город, который считаю своей малой родиной, и куда я переехал вместе с родителями ещё восьмилетним мальчиком. Здесь прошло моё детство, моя юность. Не всё вышло так, как бы хотелось, и как я тогда планировал. Не получилось стать офицером: в последний момент, наперекор всей логике событий, я взял тайм аут и поступил на время в сельхоз.
       Неожиданно для себя я так увлёкся прикладной биологией, что и перестал помышлять о карьере военного. Учёба в институте, новые взрослые товарищи - всё это было совсем по-другому, чем в школе. Мы работали в студенческих стройотрядах, занимались в научных кружках и ставили опыты на животных, ездили в Минск на профильные олимпиады. Всё это было здорово. Каждое утро я спешил на автобус, ехал на лекции. Потом, вместе с другими студентами в перерывах между занятиями мы мчались из одного учебного корпуса в другой. И везде успевали, даже про буфет не забывали. Мы были молоды, и нам было весело.
       Так незаметно пролетели пять лет, а потом мы готовились к защите дипломов. И снова сновали по библиотекам, просиживали часами в читалках. И вот, наконец, защита. Почему- то я защищался 8 марта, в праздничный нерабочий день. А после защиты, уставший и немного грустный, шёл не спеша привычным маршрутом по дороге, где мне был знаком каждый камешек. И в этот момент я подумал: - Всё, Саша, твоя беззаботная юность закончилась, и ты вступаешь во взрослую жизнь. Через месяц – полтора тебя призовут в армию, и ты уже не скоро вновь увидишь эти здания, пройдёшь этими улицами и почувствуешь под ногами привычную неровность камней этой старой булыжной мостовой.
       Через две недели нам вручали дипломы, а ещё дней через десять мне доставили повестку в военкомат. До призыва оставалось ещё больше месяца. Мне не хотелось сидеть дома без дела, и тогда я решил поехать по месту своего распределения, пожить в колхозе хотя бы пару недель. 
       В деревню я отправился 1 апреля, в день смеха и день рождения моей мамы. Деревня - как деревня, колхоз, правда, не миллионер, но так всё чистенько, дома деревянные, и аккуратно покрашенные. Вот только людей почему-то нигде не было видно. Подхожу к центру, смотрю, а на площади, возле колхозной управы, толпа народу. И стоят они молча, никто не улыбается. Вокруг тишина, даже привычного шума моторов не слыхать.
       Стал подходить к людям, и они почему-то расступились. Прямо передо мной на возвышении стоял большой закрытый гроб, а слева и справа от него - солдатики в парадной форме одежды с автоматами в руках. В то время я даже и перекреститься-то не умел, понимал, что нужно как-то отреагировать, но не знал как. И потом, всё это случилось так неожиданно, что я невольно отпрянул назад. Тогда я ещё боялся мёртвых.
       Уже после похорон, председатель колхоза рассказал мне, о том, что как раз в этот самый день моего к ним приезда, вернулся домой из Афгана и их деревенский паренёк, только, правда, в цинковом гробу. Аккурат 8 марта он получил пулю в живот… После ранения он, ещё с неделю промучившись в госпитале, умер. В своё время колхоз посылал его учиться к нам в институт, но знаний поступить у пацана не хватило. Решил, что потом, после армии, через рабфак поступит. Отучится и вернётся в родную деревню. 
       Две недели я гулял по окружающим деревню полям и лесам, смотрел, как живут люди, а потом предъявил председателю повестку. – Так тебе в армию? Ну что же, иди, служи, будет желание, приезжай к нам. А пока – удачи тебе, солдат.
       Помню, как возвращался домой. Автобус запаздывал, ждать пришлось долго. Потом трясся в хвосте старенького пыльного «Икаруса», людей было мало. Сзади меня сидели двое призывников и пили самогон, закусывая домашней «пальцем пиханой» колбасой. А у меня нечего было поесть. Я как увидел ту колбасу, так у меня всё внутри заныло от голода. А ребята это, словно, поняли и протянули мне полстакана свекольного самогона и целый круг колбасы с хлебом. Я с отвращением выпил этот вонючую «цукровку». Ну не обижать же ребят, правда? Зато потом колбасы поел.
       Сперва ехал и думал об этих ребятах, что тоже вместе со мной скоро наденут солдатскую форму, а потом, почему-то, вспомнил того парня, которого хоронила деревня в день моего к ним приезда. Стал вспоминать рассказанное председателем и сопоставлять даты его ранения и смерти. И у меня выходило, что он был ранен в день моей защиты, потом, всю неделю, пока мы с друзьями праздновали окончание учёбы, он умирал в госпитале, теряя сознание от боли.
       А ведь он пытался поступить к нам в институт, мечтал стать агрономом или зоотехником и работать у себя деревне. Не поступил и ушёл воевать. Но ведь это я должен был стать военным, я должен был идти воевать, а не он. Но если я не пошёл, то пошёл этот деревенский мальчик, кто-то, ведь, все равно должен был идти. А что, если это мы с ним поменялись судьбами, и он, получил предназначенную мне пулю? А я даже имени его не знаю. Нет, нет, - убеждал я себя, - такого не может быть. Это в тебе самогон говорит. 
       В день отправки прибываю в военкомат. Прапорщик, недовольный моим внешним видом, велит постричься наголо. Связался с отцом: - Пап, ты бы позвонил военкому, а то меня тут наголо хотят оболванить. На что отец мне спокойно отвечает: - Будь как все, сынок, стригись, это не больно.
       Прошло три года после окончания мною института. Я уже отслужил срочную, получил офицерское звание. Неожиданно мне в полудобровольном порядке предложили, в силу создавшихся тогда обстоятельств, послужить в армии ещё два года, но уже офицером. Я тогда решил, что это моя судьба, и не противился. Когда писал рапорт, то рука, словно, сама собой приписала в самом конце просьбу направить меня в ограниченный военный контингент в ДРА, или, просто, в Афган. Но меня оставили служить недалеко от дома.
       Прошло несколько месяцев, звонит мне из Москвы мой начальник и задаёт вопрос: - Как ты смотришь, если мы предложим тебе поехать в Афганистан на два года? – Вот она, судьба, - подумалось мне, - никуда от неё не уйдёшь. – Да, конечно, - отвечаю, - я согласен. Стал готовить документы, собирался было сделать необходимые прививки, но недели через две – отбой. – Ты же у нас двухгодичник, а туда нужен кадровый офицер. – Товарищ полковник, ничего страшного, я готов и переслужить. - Спасибо, Саша, но, увы, отбой. Значит, всё-таки, не судьба.
       При подготовке кандидатов в такого рода командировки, наше начальство всегда имело ввиду несколько кандидатур. Моим дублёром был лейтенант, который служил тогда в Звёздном городке. Как мне потом рассказывали, после того, как ему объявили о предстоящей поездке, он, то ли от радости, то ли с горя, напился и устроил дебош. Когда на его усмирение был прислан военный патруль из трёх человек, то мой дублёр вступил с ними в неравный бой.
       На следующий день дебошир предстал перед тогдашним начальником отряда космонавтов и одновременно командиром тамошнего гарнизона, генералом Джанибековым. В результате состоявшегося между ними разговора лейтенант вместо Афгана отчалил куда-то в Забайкалье. 
       После тех событий прошло всего несколько лет, но уже успела смениться целая эпоха, и я, неисправимый тугодум, не вписавшись в новейшее время, вновь взял тайм аут и пошёл работать на железку. Первая Чеченская кампания застала меня именно там. Вспоминаю эти бесконечные воинские эшелоны, идущие через наш узел. Весёлые улыбающиеся офицеры, задающие чаще всего один и тот же вопрос: - Слышь, мужик, где у вас тут можно купить?
       Я с интересом заглядывал в окна пассажирских вагонов, в которых размещался рядовой состав, парни приветственно махали мне руками и тоже улыбались. В вагоны вход свободный, никакого охранения. Словно, ребята не на войну, - на пикник едут.
       После заключения мира те же самые составы возвращались домой. Белым днём мимо нашей будки обогрева тепловоз тащит поезд с бойцами. Пассажирские вагоны расписаны зубной пастой огромными надписями, с многочисленными восклицательными знаками: «Мы вернулись»! В тамбурах каждого вагона в бронежилете с каской и автоматом наизготовку стоят солдаты. В окнах ни одной улыбки, никаких приветствий. Они просто смотрят на нас, и всё. 
       Мне нужно работать, подхожу к вагонам. Солдат угрожающе наводит на меня автомат. Спрашиваю: – Ты чего, браток? Здесь тебе уже не Чечня, до Москвы осталось меньше ста километров. Он словно не слышит и упирается дулом мне в грудь. Я отхожу и жду офицера. Только после его команды мне удалось подойти к вагонам.
       Тогда, в памятном для всех январском 1995 года штурме Грозного погиб Игорь Сорокин, наш земляк, сын военкома. Я потом, уже став священником, был у них дома, на могиле служил. В комнате Игоря, на стене, возле его фотографии, висит орден «Мужества». Мать рассказывала, что гроб по её настоянию открыли. Она сама омыла тело сына и трогала на его груди раны от автоматной очереди.
       Какое испытание в жизни человека. Ведь отец Игоря военком, мог сына от армии так запрятать, что и с собаками бы не нашли. Вот только, как бы он тогда посылал на войну чужих детей, какое бы имел на это моральное право? И, всё-таки, кровиночку-то свою не уберёг, а мог бы. Как, наверное, ему бывает больно только от одной этой мысли. Вот ведь как по жизни получается, чтобы самому оставаться человеком, порой приходится жертвовать самым дорогим. 
       А потом привезли Женьку, его многие здесь знали. Он погиб в том же Грозном, в тот же год. На его глазах снайпер подранил солдата и тот лежал на простреливаемом пятачке, истекая кровью. Женька мучился, что не в силах помочь сослуживцу. И не то, чтобы раненый был ему другом, просто, по-другому не мог. Наконец, в какой-то момент, он всё-таки не выдержал и пополз к раненому. На что в таких обстоятельствах рассчитывает человек? Может он надеялся на какое-то внутреннее благородство противника?
      Женька уже было дополз до него, и даже стал тащить раненого к нашим позициям, но снайпер и подранил бойца, чтобы на него, словно на подсадную утку, выманивать из укрытия других. Когда Женька упал, то своим телом закрыл товарища, и того под прикрытием темноты удалось спасти.
       Мать Женьки, а это был её единственный сын, пришла в те дни в наш храм. Маленькая, нескладная, дрожащим от волнения голосом она разговаривала с отцом Нифонтом. Оказалось, что парень не был крещён. До армии, как-то и не думал на эту тему, а когда получил вызов в военкомат, решил-таки, креститься, но сроки призыва внезапно переиграли и Женька спешно ушёл, так ничего и не успев.
       Помню, как батюшка ей ответил: - Как же мы молиться о нём будем, мать, ведь он же у тебя не крещён? Батюшка что-то ещё говорил, но я запомнил вот эти слова: - Он погиб у тебя, как герой, но ты в своё время не научила его верить, не привела ему креститься. Так бы сейчас его душа пошла бы на Небо, но ты своим нерадением погубила его. Я видел, как ещё больше почернела и без того, убитая горем женщина. Она согнулась, и стала, как бы, ещё меньше ростом.
       С того дня прошло почти семь лет, к этому времени я уже сам стал священником. И никак не мог забыть того разговора. Приходилось служить и на могилках погибших ребят. Мы молились в память обо всех воинах. Только Женькину оградку всегда обходили стороной. Конечно, отец Нифонт формально был абсолютно прав. И в тоже время, чувствовал я во всём этом какую-то большую и горькую неправду. Я тогда рассуждал, ведь хотел же Женька принять крещение, только не успел. Он ушёл воевать с людьми, которые идя с ним в бою, кричали: « Аллах Акбар»! Он воевал с ваххабитами, страшным злом, которое не щадит ни христиан, ни традиционных мусульман, с которыми мы, уже так много лет живём на одной земле. А раз так, то и погиб он, защищая нас от тех, кто срывал кресты с христиан, убивал священников, издевался над нашими детьми. Значит его подвиг, когда положил он душу свою за други своя, можно считать мученичеством и крещением кровью.
       Однажды, находясь в кабинете владыки, я выбрал подходящий момент, и, доложив ему свои соображения, попросил его благословения отпеть Женю, как крещёного кровью. Владыка меня внимательно выслушал, подумал и согласился с моими доводами. – Ты можешь его отпеть, благословил он меня.
       С какой радостью я спешил сообщить Женькиной матери, что мы наконец-то исполним то, о чём она просила тогда отца Нифонта. Теперь мы можем молиться и на его могилке и поминать его в алтаре. Но мы опоздали. За эти годы несчастная женщина тяжело заболела. Горе и постоянное чувство вины перед сыном раздавили её, и к тому времени она уже превратилась в глубокого инвалида. Ей уже было всё равно. Но нам было не всё равно, и мы довели это дело до конца.
       Я уверен, что мы, идущие через жизнь, рано или поздно обязательно встаём перед «огненным испытанием». У каждого своя судьба и своя мера. Кто-то, проходя через него, крестится собственной кровью, и подобно Женьке, в самом начале своего пути становится светлым ангелом. Кто-то «крестится» кровью самого дорогого ему человека, как тот военный комиссар, не сподличавший, и пославший вместе с другими собственного сына туда, куда бы сам, сотню раз, предпочёл бы пойти вместо него. Но это удел сильных.
       Нам, всем остальным, сложно принять, что если в твоей жизни сегодня всё спокойно, то, возможно, это потому, что кто-то вместо тебя взял на себя предназначаемые тебе боль и страх. Тебя прикрыли, а ты ничего и не заметил, или сделал вид, что не заметил. И теперь, наш удел жить за себя и за них. И не просто жить, но и строить храм своей души. А что и как построим, в конце пути испытает Господь.
       Года три тому назад заехал ко мне посоветоваться один бывший морской офицер, капитан 1 ранга. Сам он москвич, а участок земли купил в деревне недалеко от нас. Вот её жители и обратились к нему, наверное, как самому дееспособному, помочь построить часовню.
       Олег, так звали офицера, в растерянности: – Мне же надо свой дом достроить, батюшка, жалуется он хриплым прокуренным голосом, а народ, просит, давай часовню. Не знаю, что и делать? Предлагаю ему помочь: - Ты собирай деньги, что соберёшь, а я подскажу тебе хороших людей, которые выручат стройматериалами. А как построишь, так и за свой дом примешься, Бог поможет, не сомневайся.
       Так вот общими усилиями и строили. Часто приезжал он к нам со своими друзьями. Олег, бывший подводник, как-то сказал мне, что во время одного из походов, побывал в такой аварии, что до сих пор удивляется, как жив остался. И почему именно он остался?
       - Вот только сейчас понимание пришло. Честно сказать, батюшка, мне всегда хотелось, в жизни что-то стоящее после себя людям оставить, в память о нас, нашем поколении, о моих ребятах подводниках. Спасибо деревенским, если бы не они, разве бы я решился часовню строить.
       Дело спорилось, и года через два аккуратненькая, словно игрушечка, часовенка в честь святых первоверховных апостолов Петра и Павла была освящена. А на сороковой день по её освящению Олег умер. Внезапно остановилось сердце. Мне рано утром звонит его сын и просит помолиться: – Олег, мой отец, умер. А я со сна всё никак понять не мог, что это он говорит о моём добром друге. Ведь его отец был таким крепким и сильным, что мне казалось, будто он вечен. 
       Я не знаю, как жил этот человек, но ушёл он красиво, успев построить храм в честь и память своих боевых друзей. Может, именно для этого Господь его и хранил? Построил и поднялся, встав вместе с ними в единый строй, крещёных кровью.

       «трудный вопрос»
       Есть у меня приятель, грузин, живёт у нас здесь же, в посёлке. Он из числа тех беженцев, что во время войны в начале девяностых вынужден был уехать из Абхазии. Человек по натуре своей порядочный и необыкновенно трудолюбивый. Любит он поговорить со мной на разные исторические темы. Чувствуется, болит его душа о родине. Оно и понятно.
Так вот однажды из его уст я услышал такие слова: - Батюшка, ты знаешь, что я интересуюсь историей Кавказа, историей Грузии, читаю много. И вот никак не могу понять, почему так происходит, я сейчас говорю о моём народе. Вот, сколько веков, грузины существуют как государство, и всегда такая тяжёлая борьба за независимость. Всё время стоим на грани выживания. Читаешь в хрониках, в таком-то году, наконец, грузины побеждают врага, порой даже многочисленного, ну, кажется, ещё немного и Грузия свободна. Но, в самый ответственный момент, из числа самих же грузин находится человек, который указывает врагу тайную тропинку в горах, ведущую в тыл к своим же, или открывает ворота в осаждённом городе, или что-то ещё, но всё в том же духе. Всякий раз предательство, и не могу понять, почему с нами так происходит, в чём корни этого явления, откуда они берутся, предатели?
       Да, вопрос непростой. Однажды сидим с моим другом Сергеем у него на даче, кофе пьём, а было это, наверное, в самом начале нового века. Сергей только – только вышел на пенсию. Человек всю свою жизнь отдал внешней разведке, его послушаешь, где он только не был, полмира объездил. Многое видел, не раз работал на грани, порой бывало по-настоящему страшно. Но самым тяжёлым временем считает начало девяностых. Время развала Союза. Сколько бывших разведчиков перешло на сторону вчерашнего противника. Чтобы заслужить иудину копейку сдавали своих же сослуживцев, таких же сотрудников, с кем ещё вчера за одним столом хлеб ели. Страшнее всего было узнавать, что кто-то ещё из твоих товарищей становился на путь измены.
       И ладно бы, если предателей там, на западе, уважали, осыпали бы благами, или хотя бы теми же деньгами. Так ведь нет же. Из них выуживали информацию, а потом селили в каком-нибудь провинциальном городке, давали копеечную пенсию и обрекали на забвение и одиночество. Один на один с твоей совестью и твоей подлостью. Предателей никто не уважает. 
       Как-то я спросил его: - Серёжа, тебя в твоей работе нравственный момент не смущал? Ведь, это мы про своих говорим: «разведчик», а для чужих, ты «шпион». – Я всегда считал, что служил своему отечеству, и служил честно, мне нечего стыдиться. Но в моей работе, действительно, был один, как ты говоришь, узкий момент. Это вербовка агентов. Моя задача – найти и обеспечить источник информации. Были случаи, когда люди сами, из идейных соображений начинали нам помогать. Они отказывались от денег, и ты знаешь, к таким людям я даже испытывал уважение. Но таких было мало. Чаще всего приходилось людей покупать, причём порой за удивительно маленькие деньги. Везде есть такая порода людей, предателей по натуре. А кто-то, бывает, попадает в долги, кому-то нужны деньги на учёбу, на лечение. У третьих, просто, необъяснимая жадность к деньгам, эти самые беспринципные. Приходилось общаться вот с такими людьми, и для меня это всегда было неприятным делом.
       - Серёжа, а многие готовы подличать ради денег? Он улыбается: - К счастью, единицы, а то бы я перестал верить в людей. Про своих бывших товарищей думаю, что стали они на путь предательства из-за того, что рухнул Союз, а они привыкли служить сильному хозяину, не отечеству, а именно хозяину. А вообще, я думаю, предательство начинается с доносительства. А этот навык можно легко воспитать не только в отдельном человеке, но и в целом народе. Возьми тех же самых немцев во времена Гитлера. И никого это не будет смущать. 
       Мне самому вспоминается время службы в армии. Попал служить в специальную часть, где мы не столько бегали и маршировали, сколько учились осваивать новейшую военную технику. Понятное дело, что нас и до этого по десять раз проверяли и перепроверяли, но эти проверки продолжались и в течение всей службы. За нами следили соответствующие органы, ротные, взводные командиры, политработники. Короче, только ленивый не следил. С одной стороны это было оправдано, военный секрет, попавший в руки врага, может наделать много беды, особенно в военное время. Но методы, которыми действовали наши командиры, были порой отвратительными. Среди курсантов насаждалось наушничество и доносительство. Я, вообще, заметил, что человек легко принимает навязанные ему условия игры. Если в нём развивать и поощрять низменные чувства, да ещё обставлять их высокими словами, то доносчик увлекается и даже гордиться этим начинает. А если пресечь подлость в самом её начале, то ей и не прорасти.
       Помню, служил у нас командир учебной роты подполковник Мишин. Человек необычный на фоне остальных офицеров. В моё время он преподавал общевойсковые дисциплины, и учил нас облачаться в костюм химзащиты. Но, вообще, он был совершеннейшим прагматиком. Как-то, после очередной демонстрации костюма, он выдал нам приблизительно следующее: - Костюм этот для рыбалки хорош, особенно сапоги, но если случится рядом какой-нибудь ядерный взрыв, то ты, хоть десять таких костюмов на себя натяни, всё равно не поможет. Так что вот вам, бойцы, более насущная задача, - и достаёт пустую трехлитровую банку. - У вас два часа времени. Далеко не расходиться, и к концу сдадите мне банку с ягодами.
       Любили мы его занятия. Часть наша располагалась в лесу, на месте бывшей ракетной точки. Грибов, ягод там было усыпно. Эту банку взвод собирал за пятнадцать минут, а потом гуляли по лесу, ели ягоды, по привычке собирали грибы и тоже отдавали подполковнику. Мы его уважали. О Мишине ходил такой рассказ: как однажды, ещё, будучи командиром роты, он на утреннем построении вызывает из строя двух курсантов и объявляет: - Сегодня утром, эти двое ваших товарищей пришли ко мне в кабинет и донесли на вас. Сегодня они совершили акт предательства, вроде и небольшой, но имеющий далеко идущие возможные последствия. Завтра эти двое уже предадут меня, а послезавтра они предадут Родину. Во избежание дальнейшего усугубления порока курсантам Иванову и Петрову объявляю по пять суток ареста. И в роте Мишина стукачей не было. 
       Зато в первой роте их было полно. Уже после того, как они ушли от нас, я был в наряде помощником дежурного по части, а дежурил взводный из той же роты. Вот он мне и говорит: - Какая рота была: не рота, а чудо. 150 человек и из них 150 стукачей. А я как раз из этой роты накануне земляка выручил, у него шинель пропала, а им нужно было уже на стажировку ехать, как раз в осень, так он у меня её попросил на время, потом, мол, заедешь, заберёшь. Я как услышал откровения взводного, так сразу и понял, не видеть мне больше моей шинели, раз он уже здесь подличал. Значит и там обманет. Так оно всё и вышло.
       Однажды смотрю, идёт наш особист, капитан Лобков. Проходит мимо меня и чуть слышно произносит: - В четыре жду тебя в кабинете. Визит к Лобкову ничего хорошего не предвещал. Когда я к нему пришёл, тот достаёт моё личное дело: - Дьяченко, я смотрю, у тебя отец достойный человек, надеюсь, что и его сын нас не подведёт. Я пообещал, что не подведу. Тогда он стал называть мне фамилии моих товарищей. Просил дать им характеристики. Я старался быть объективным, но характеристики дал на всех положительные, включая тех, кто мне и не был особенно симпатичен. Капитан поморщился: - Мне здесь не нужны твои панегирики, ты мне лучше конкретно расскажи: о чём шепчутся между собой курсант Иванов с курсантом Петровым? – Так откуда же я знаю, о чём? Они же шепчутся. – Плохо Дьяченко, нужно исправлять ситуацию. С сегодняшнего дня ты должен стать их другом, шептаться с ними, воздухом с ними одним дышать. А потом, об их разговорах мне докладывать.
       И всё это офицер предлагал тогда ещё почти мальчику, выросшему на романтике «Трёх мушкетёров», которому сама мысль о предательстве была нестерпима.
       - Дьяченко, а домой, наверно хочется съездить? Вот, будешь исправно выполнять мои поручения, съездишь, а нет, так до конца учёбы здесь в лесу и прокукуешь.
       Не стал я становиться другом ни Петрову, ни Иванову. К капитану не ходил, а наоборот, стал его избегать. Идёшь по дорожке, а он тебе навстречу. А ты, вроде, как бы по делу спешишь и переходишь на другую сторону. Он всё прекрасно понимал, и однажды устроил мне разговор тет-а-тет. Меня неожиданно вне очереди, поставили в наряд в такое место, где я должен был находиться неотлучно. Вот здесь он ко мне и подошёл. 
       – Ну, что ты всё бегаешь от меня, Дьяченко? Не хочешь, значит, в отпуск ехать? Ладно, пускай другие едут. И мне хватило наивности ответить этому человеку: - А я выпускные на пятёрки сдам, и по закону поеду. У нас в учебке была такая договорённость, сдаёшь выпускные экзамены на отлично, едешь в отпуск. Особист мне даже ничего и отвечать не стал, просто повёл плечами, что наверно означало: «идиот», и пошёл.
       Выпускные я действительно сдал блестяще, но перед объявление оценки за последний экзамен, в учебный класс зашёл мой «злой гений». Потом нам зачитали результаты. И я услышал: курсант Дьяченко – «удовлетворительно». Так было обидно. Когда мы выходили из класса я увидел его. Лобков стоял и ждал. Потом подошёл ко мне и улыбнулся: что, мол, съездил в отпуск?
       Служить было тяжело, и в первую очередь, потому, что почти не было возможности пообщаться с кем-то, именно, что называется, по душам, а в армии это так важно. Любой собеседник мог оказаться потенциальным доносчиком. Точно так же, по этой же причине, мои товарищи опасались и меня. Мы не доверяли друг другу.
       Всякий раз, когда кто-нибудь из ребят ехал в отпуск, мы, как правило, пользовались возможностью передать с отпускником письмо домой. Он доезжал до Москвы и опускал там корреспонденцию в цивильный ящик и таким образом наши послания миновали перлюстрацию. Обычно с такой оказией мы старались переслать фотографии. Их делали здесь тайком, поэтому фотки и изымали. Один раз вот так передали письма с очередным отпускником, а он взял и отнёс их «куда надо». Многих потом наказали. Я тогда думал про того парня, что ребят заложил, зачем? Ведь всё равно второго отпуска не дадут, по привычке, наверно.
       Однажды в этой самой первой роте, уже перед их выпуском произошёл случай, над которым можно и смеяться, а можно и заплакать. В роте было пять учебных взводов, и соответственно пять замкомвзводов. Во время службы, понятное дело, между ними случались какие-то трения, недоразумения, а уже скоро разъезжаться. Не хотелось им увозить обиду друг на друга. Вот и пришли они все вместе к старшине и предлагают: - Старшина, всем нам скоро расставаться, надо как-то по-человечески проститься. Давай купим водочки и у тебя в каптёрке ночью посидим. Старшина поддержал и организовал стол. Посидели ребята, попросили друг у друга прощения, обнялись, расцеловались и довольные собой пошли отдыхать.
       А наутро ротный строит подразделение и говорит: - Ну, что вы за люди такие?! И рассказывает всей роте историю о том, как пятеро замкомвзводов решили перед отъездом помириться и хотя бы один раз за службу почувствовать себя боевыми товарищами. После того, как они уже разошлись по койкам и легли спать, то стала им каждому приходить в голову одна и та же мысль, что я-то вот, конечно, ничего ротному об этом ночном распитии не доложу, а ведь Иванов-то доложит, а уж Петров, так тот точно застучит. Пожалуй, нужно их опередить. – И что вы думаете? Продолжает ротный,- все пятеро ваши командиров пришли ко мне ещё до подъёма, и каждый настучал на остальных. Ну, вот что вы за люди такие? Как же вы на гражданке жизнь продолжите?
       Уже на стажировке в войсках, я служил в штабе одного из военных округов. Там и познакомился с одним солдатом взвода охраны. Этот взвод занимался охраной главных помещений штаба и непосредственно самого командования. Командиром взвода был прапорщик, который подчинялся непосредственно начальнику особого отдела, а тот парень, с которым я познакомился, был у него водителем. Смотрю, а он в пакет осторожно укладывает пустые бутылки из под водки. – Ты чего это, - спрашиваю его, - бутылки сдавать собираешься? – Нет, - отвечает. - На этой таре отпечатки пальчиков моего командира, вот я и рапорт по этому поводу уже подготовил. 
       И протягивает мне листок из тетрадки в клеточку, на котором было написано приблизительно следующее: такого-то числа прапорщик Иванов в рабочее время в служебном автомобиле совершил распитие двух бутылок водки, а потом проспал до вечера в этом же самом автомобиле. Порожние бутылки с отпечатками пальцев прапорщика Иванова к рапорту прилагаются.
Читаю и не понимаю: - Это что такое? Зачем? – А в увольнение хочу сходить, - отвечает. - Начнёт артачиться, я ему рапорт и предъявлю, и бутылочки пустые, тоже предъявлю. Он никуда и не денется. 
       Мы с ним разговорились, и оказалось, что у них во взводе все солдаты имели такие "хитрые" блокнотики. В них они заносили компромат на всех остальных сослуживцев. Прямо по фамилиям, он мне показывал, и на прапорщика тоже. И вот, когда кому-нибудь нужно было о чём-нибудь попросить другого товарища, то он доставал свою книжечку, и сперва зачитывал ему весь собранный на него компромат. Если тому, как в карточной игре, не хватало козырей выдвинуть взаимные обвинения, то приходилось идти навстречу. Информация друг на друга могла и перепродаваться. Короче, жили они весело. Неудивительно, что и дедовщина у них во взводе была зверская, так они искренне друг друга ненавидели. Вот как можно людей оскотинить. 
       Когда в 90-е эта эпоха уходила, я радовался, что вместе с ней уходит и то, что я всегда считал низким, недостойным свободного человека. Мы отрекались от тоталитарного прошлого, и наши дети будут расти совершенно другими людьми. Но только потом стал понимать, что для того, чтобы стать свободным, нужно стать личностью. А личность формируется в отношениях с Богом. Личность – это, прежде всего, понятие религиозное.
       На днях подходит ко мне одна наша прихожанка, у неё сын сейчас отбывает срок в одной из исправительных колоний. Одно время пацан воевал в горячей точке. Видимо там его психика и повредилась. Сначала наркотики стал принимать, а, в конце концов, и человека убил. Сидит уже лет восемь. Мать его периодически навещает. 
       Рассказывает: - Меня мой Валерка спрашивает. Мать, что у вас там, на воле с людьми происходит? Кого вы к нам в зону присылаете? Откуда они такие берутся? Через одного не пойми, чем занимаются, всё друг дружку пасами лечат, мол, они экстрасенсы. Сектанты, что ли, какие? Фашисты появились. Один родную мать убил на «почве национальной нетерпимости». Она ему, видишь ли, сказала, что люди других национальностей тоже люди. Нет плохих национальностей, есть плохие люди. Не смог он этого вынести. Дочь стала за мать заступаться, так тот и сестру убил.
       И самое главное, мать, я с таким ещё не сталкивался. Эти новопришедшие, вот смотришь на них, руки тебе готовы целовать, угодничают, шестерят, но как только, что за тобой заметят или услышат, так и бегут тебя закладывать. Раньше, и это ни для кого и не было секретом, в каждом отряде были свои осведомители. Их знали, и при них старались ничего лишнего не говорить, да и вообще, поменьше с ними общаться. А эти, никого не таятся. Они прямо таки ждут, когда ты в чём-нибудь проколешься, и наперегонки спешат донести. Уж и администрация не знает, что сними делать. Слух идёт, хотят, мол, старосидящих от новопришедших отделить, настолько мы с ними разные. 
       Мать, а мне ведь через несколько лет на волю выходить. И ты знаешь, как подумаю, в кого вы за эти годы успеете превратиться, страшно становится. Как же мне тогда жить среди вас?

       «Фен-шуй, или сердечнокаменная болезнь».
       Как правило, каждый, причащаясь за литургией, прежде должен исповедовать свои грехи, а уже потом и к Чаше подходить. Но на практике получается, что некоторые из нас это правило не исполняют. И этими некоторыми являемся мы, священники. Но нарушаем мы его не от «хорошей жизни», а потому, что далеко не все из нас имеют возможность покаяться перед литургией, хотя бы в повседневных грехах, поскольку служим поодиночке. И вот для того, чтобы и нам почистить свои души, один раз, во время очередного поста все мы собираемся в центре благочиния на исповедь. Это не значит, что мы исповедуемся только четыре раза за год, находим возможность это делать чаще, но эти четыре встречи для нас закон. Добавлю, что и возможность посмотреть друг на друга, немного пообщаться, да и вообще, хорошо побыть вместе.
       Вот на одной из таких встреч спрашивает меня один наш батюшка, отец Валерий: - Ты, как-то, хвалился, что Дворкину «сектоведение» на «пятёрку» сдал. – Было дело, скромно отвечаю. – Тогда, пожалуйста, объясни мне, что такое «фен-шуй»? 
       Отец Валерий служит немного в необычном приходе, даже, можно сказать, совсем необычном. Его храм когда-то строился для большого села, был в нём и помещичий дом, и многочисленные крестьянские избы. Время прошло и от самого села ничего не осталось, кроме этой самой помещичьей усадьбы. Ещё в годы советской власти в ней стали располагать интернат для умственно отсталых людей, тех, кто такими на свет уродился. В нём есть палаты, где люди способны сами передвигаться, а есть и такие, что только лежат, у кого-то есть разум, а у кого-то нет. Человек уже вырос, он взрослый, большой размером тела, а по разуму – совершенное дитя.
       Храм использовался для каких-то хозяйственных нужд, большую часть его помещений зачем-то разобрали, но сохранилась колокольня и прилегающая к ней постройка. Усилиями доброхотов остаток храма отреставрировали, а к колокольне приделали небольшую аккуратненькую церквушечку. Всё бы замечательно, служи себе, молись Богу, да только о том, кто будет в храм ходить, не подумали. Скорее всего, о восстановлении просило их областное руководство, видимо рассчитывая, на врачей, санитаров и прочий обслуживающий персонал. А получилось, что прихожанами стали вот эти самые дурочки, а нормальные разумные люди молиться отказываются.
       Приходили одно время две - три санитарочки, а потом и они отошли. Почему, спросите, а потому, что поступила на работу в интернат новая сотрудница и заразила разумную его часть увлечением фен-шуем. И остались в храме одни неразумные. Вот и стал батюшка звать их на службы. Они приходили, стояли и сидели, слушая пение матушки и их дочки, а потом причащались без всякой исповеди, да и какая может быть исповедь у детей?
       - Батюшка, я так с ходу и не отвечу про этот самый «фен-шуй», если бы ты про иеговистов спросил, то я бы тебе мог рассказать, а с этим явлением пока не сталкивался. Знаю только, что им сейчас многие увлекаются, но поинтересуюсь и обязательно сообщу, пообещал я ему.
А, чуть ли не в следующее воскресение приезжает ко мне мой бывший алтарник Дима. Пока алтарничал закончил Свято-Тихоновский университет. У них с женой всё никак не получалось с детьми. Потом Господь дал одного, а потом и второго вдогонку. Помню, как он реагировал на детей, которых мы причащали, тогда у него своих ещё не было. Как же он умилялся этими маленькими ручками и ножками. После причастия показывает мне, как потешно дитя открывало ротик. Мне смешно, а у него слёзы на глазах.
       Короче, Димина родная сестра родила мальчика, первенца. И вот, приключилась такая беда, родился малыш с синдромом Дауна. Такая трагедия. Муж стал настаивать сдать "бракованное" дитя в приют и забыть о нём. – Это же не человек, доказывал он жене. Ну что же, люди неверующие, да и детей у нас сегодня в семьях совсем мало, может и, действительно, не должен даун занимать место здорового ребёнка, поди тут разберись. Сколько не ставь себя на место другого, а всё ж таки не влезть тебе в его «шкуру», и не тебе решать судьбу мальчика.
       Отвезли малыша в интернат в соседнюю Московскую область. Выручают нас москвичи, спасибо им, и подлечить нас готовы, и вот в таких делах тоже не бросают. Сдали и забыли, а Дима забыть не может. Его-то семья верующая, да и своих детей так долго ждали, не получается так просто забыть. Вот и поехали они с женой к племяннику дауну. Договорились на первое время, что дитя будет расти в интернате, своего жилья у Димы ещё нет, а дальше, как Бог даст, может и заберут, всё же таки не чужая кровь. Стали периодически ездить, с ребёнком играть. Поначалу никому ничего не рассказывали, а потом Димка случайно матери проговорился. Просил мать молчать, да куда там. Она-то дочке всё и рассказала. Та в слёзы, я ребёнка бросила, не смей поднимать, то, что брошено. Обличил, брат сестру, не хотел, а обличил. Сейчас та и знаться с ним не хочет. Вот такая проблема.
       Стал Дима литературу про даунов читать, и говорит: - Ты знаешь, батюшка, а ведь они, оказывается, очень добрые. Я многое уже про них узнал. Люди пишут, что через общение с даунами сами начинают познавать мир любви. Что это за явление такое? Не знаю. Помню, слышал один рассказ из жизни, если не ошибаюсь, американских даунов. У них, говорят, вообще это дело реабилитации детей с синдромом Дауна хорошо поставлено. И учить их стараются в общеобразовательных школах. И спортом они занимаются. Одному только научить не могут, не могут привить им дух соревновательности, не могут научить их идти к цели по головам друг друга. 
       Придумал там кто-то устроить спортивные соревнования среди даунов. Собрали человек десять и разъясняют им: - Вы должны бежать по дорожкам стадиона и стараться прибежать к финишу как можно быстрее. Тот, кто прибежит первым, то и герой, тот и молодец, и в награду получит «большую шоколадку». Побежали даунята друг за дружкой, а один возьми да и упади, хорошо так упал, разбил коленку и заплакал. Тем остальным бы радоваться, одним конкурентом меньше. А значит и «шоколада» больше. Так ведь нет же, вот, что значит неразумные они существа. Остановились, повернулись и пошли к упавшему. Подняли его на руки и понесли к финишу все вместе, вот такие они, дурочки.
       Да, тяжело тебе придётся Дима, и не столько тяжело с твоим племянником, сколько с сами близкими тебе разумными людьми. Если возьмёшь племянника в семью, то сестру ты точно потеряешь.
       Ладно, всё это лирика, мне же нужно узнать, что такое этот самый «фен-шуй», чем это увлеклись наши разумные братья? Полез в интернет, читаю: «Фен-шуй – настоящая магия, которую может создать каждый из нас и улучшить свою жизнь, всего лишь грамотно расставив предметы обстановки, в доме или квартире согласно законам фен-шуй».
       Символы и талисманы «фен-шуй» подскажут, как призвать на помощь добрые магические силы, которые помогут решить все ваши проблемы». 
       Читаю и думаю: какая однако замечательная панацея, эта «наука-магия», и сколько всяких полезных приспособлений к тому, чтобы разбогатеть. Действительно, ну зачем мне быть бедным и больным? Делов-то, расставил в доме мебель в соответствии с инструкцией, и приманивай денежки многочисленными амулетами. Особенно мне приглянулись амулеты в виде жаб. Если правильно ими обложиться, то и удача к тебе сама прискачет, и копеечка к копеечке потечёт. И не нужно голову ломать, как тебе денег заработать. Купил себе "жабу в фонтане", пристроил её в нужном месте, и дело в шляпе. Наверное, хуже не будет, если эту жабу время от времени по спинке поглаживать, и просить о взаимопонимании. Да и на самом деле, что ей, жалко, что ли, хорошему человеку деньжат подкинуть? 
       Если бы люди знали о том, как, оказывается, легко стать счастливыми. Понятное дело, что по-настоящему к счастью могут идти только люди разумные, болящим-то деньги и не нужны. Вот они пусть в церковь и ходят, потому, что на большее всё равно не способны.
       Была и у нас в храме одна такая болящая девушка, звали её Карина. Умственно отсталая. По природе ей исполнилось, где-то, года 22, а по факту, ну лет восемь, от силы. Жили они вдвоём с мамой, отец уже умер. Мама уходила работать бухгалтером, а Карина оставалась дома. Девушка умела зажечь газовую плиту и разогреть себе обед.
       Любила она в храм ходить, благо, что рядом. Храм городской, служили мы тогда почитай каждый день, вот и приходила девушка к нам чуть ли не на каждую службу. Кстати, она исповедовалась, и знала, что такое, хорошо, и что такое плохо. Разбирала свои поступки, давая им соответствующую нравственную оценку. Мне показалось, что мы с Кариной даже подружились. Она старалась чем-нибудь незамысловатым выразить мне своё внимание, а я, в свою очередь, неизменно сохранял для неё после службы просфорку. Девушка – ребёнок, как сейчас она стоит у меня перед глазами, в своём розовом в цветочек летнем платьице. 
       Однажды девочка решила разогреть себе пищу. Она должна была открыть газ и поднести к камфорке зажженную спичку. Газ-то она открыла, да спички куда-то запропастились. Любой разумный человек газ бы выключил и стал бы искать спички, но Кариночка не сообразила и газ не выключила, а когда нашла и чирнула по коробку, произошёл взрыв. Девушка обгорела, особенно пострадала область груди, от шеи до живота.
       Я пришёл навестить мою подружку в нашу городскую больничку. Кариночка лежала наполовину обнажённой. Над грудью у неё был натянут марлевый полог от мух.
       Знакомый врач, со здоровым цинизмом, улыбнувшись, на мой вопрос о положении её дел, ответил: - Батюшка, скорее всего, это уже твой клиент. – Почему обязательно мой клиент, у нас, что нет ожоговых центров? Почему бы её не повезти в область? – Для нормальных людей мест не хватает, а ты глупенькую предлагаешь лечить? Бать, не заморачивайся, ну что ты, на самом деле? Ей ведь, действительно, лучше умереть. Кому она такая нужна, да ещё с ожогами?
       Через некоторое время девушку выписали домой. Кожа у неё на груди позарастала буграми и рубцами, напоминающими лунные кратеры, но только тёмно - малинового цвета. Требовались пересадки кожи, да кому охота с дурочкой возиться, не умерла в больнице, и то славно. Больше я не видел, чтобы она вставала и ходила, хотя бы по дому.
       Потом меня перевели в другой храм, но я продолжать навещать Карину и её маму. Девочка радовалась моим приходам. Когда я усаживался с ней рядом, она неизменно брала мою руку, что-то чертила у меня на ладони, и улыбалась.
       Со временем её положение стало ухудшаться. Я не очень-то понимаю, что там произошло в медицинском отношении. Но теперь для того, чтобы девушку спасти, из-за ожогов кожи и мышц, которые в своё время не стали лечить, нужно было взрезать грудину и расставлять саму грудную клетку. Врачи смотрели Карину и пришли к выводу, что больная вряд ли перенесёт операцию. Интенсивное лечение, ожоговый шок, всё это, мол, сказалось на сердце и она, скорее всего, умрёт прямо на столе. Матери сказали: – Для вас есть разница, где умрёт ваша дочь, на столе хирурга или дома? Дома она ещё, может и поживёт немного.
       Вы как хотите, но я отказываюсь понимать таких врачей. На самом деле, уж что-что, а сердце у неё оставалось здоровым, и мучения для Карины и её мамы продлились ещё на целых три года. Девушка слабела, но жила. Ей стали прописывать обезболивающие, и вскорости, она уже и не могла обходиться без них. 
       Мама ничего мне об этом не говорила. Кариночка всякий раз радовался моему приходу, но взять мою руку в свои уже не могла, и тогда я брал её ладошку и рисовал на ней непонятные чёрточки. Ребёнок улыбался. Помню свой последний к ней приезд. Она узнала меня, и вообще, как я понял, она меня ждала. Только улыбка её была странной, с крепко сжатыми зубами. Она ещё так никогда не улыбалась. Я немного поговорил с ней. Но чувствовалось, что Карина меня не всегда слышит. Она периодически запрокидывала назад голову и зрачки её глаз скрывались под лоб.
       После причастия, когда я уже стоял с мамой на пороге, из Карининой комнаты раздался мучительный стон, а потом стон вновь повторился. Я тревожно посмотрел на маму. - Обезболивающие уже не помогают, она стонет непрерывно. – Но я был с ней целых полчаса, и ничего подобного не слышал. – Она щадила тебя, батюшка. Боится, что ты испугаешься её боли и больше не придёшь. И я понял, что это за улыбка такая с крепко сжатыми зубами.
       Вскоре после Рождества Христова звоню отцу Валерию: - Батюшка, я готов просветить тебя по поводу фен-шуя, и рассказал ему то, что сам узнал из интернета. Тот отвечает: - Да я так и понял, нормальная современная дурилка для доверчивых. Всё в русле желаний нашего человека. Расставил «правильно» по схеме мебель, накупил амулетов и держи карман шире. Деньги уже в пути. Думаю, что-то это мне напоминает? И вспомнил! «Золотой ключик» и деревянный носатый мальчик Буратино. Помнишь, как он закопал денежки на «поле чудес» в «стране дураков»? А потом ждал, когда вырастет дерево с золотыми монетами. Ну, один в один.
       Я здесь свою паству ходил поздравлять перед Новым годом и на Рождество. Они же натуральные дети, хоть и большие, а тоже ждут на праздник подарков, вот и выступил в роли святителя Николая, кому конфетку, кому мандаринчик, кому печенку. 
       Потом заглянул в столовую, а там разумная половина интерната, моя потенциальная, но неуправляемая паства, столы накрывает. И всё у них как предписано по фен-шую. И направление по сторонам света выдержано, и столы расставлены именно так, чтобы приманить энергию удачи в новом году. Народ подготовился и оделся в соответствии с цветами той зверюшки, которой посвящён год. А между любимыми ею блюдами, на столах, смотрю, амулеты расставлены. И на каждом – неизменная жаба и божок богатства.
       - Батюшка, давайте с нами, - приглашают. Я их поблагодарил, поздравил с праздником. Конфетками, понятно, одаривать не стал, но пожелал, чтобы новый год стал для них слаще прошлого. За стол не садился, сослался на пост.
       Наутро сторожиха рассказывала, как перепились мои неразумные феншуйщики, и что потом вытворяли.
Я тебе знаешь, что скажу: - Вот, служу здесь уже четыре года, и вот какой напрашивается вывод. Моя умственно отсталая паства, что в храм регулярно приходит и причащается, натурально поумнела. У них и глаза стали осмысленнее на мир смотреть и вопросы недетские задают. А вот разумные, мне кажется, за это время только поглупели, а уж как фен-шуем занялись совсем в дурачков превратились. 
       Я им говорю: - Народ, для того, чтобы нам богаче стать, работать надо, а если только бездельничать и водку пить, то, как ты эти столы не крути, всё одно без штанов останемся. Вы для начала, лучше бы в храм вернулись. А они со мной спорят, доказывают, что у них Бог в душе, и в храм не идут.
       Вот такой у меня с ними и выходит "фен-шуй".

       Вчера вечером после стольких лет неизвестности вдруг позвонила Зорица. Она вышла замуж за серба и уехала во Францию, вместе с мужем. Его родители живут там уже давно. У них родилась дочка, годик и два месяца. Говорит, почувствовала желание позвонить нам, и позвонила, вот, так всё просто. И пусть она будет счастлива, эта девочка из Нови Сада.

       «Встреча»
       Рассказ одного батюшки, учившегося вместе со мной в Свято-Тихоновском институте.
       До того, как я стал священником, и продолжил служить в храме, в котором раньше был прихожанином, я почему-то ничего не слышал о Сергее Иосифовиче. И только когда сам стал служить, то, словно, какая-то информационная плотина рухнула, и на меня стали выходить люди, которых я и раньше хорошо знал, но не подозревал, что они были знакомы и даже дружили с Сергеем Фуделем. 
       Помню, наш известный краевед Владимир Алексеевич удивился, что мне неизвестно это имя. - Хотя, знаешь, я сам не так давно узнал о нём. Мне один батюшка о Фуделе первый раз в начале 90-х рассказывал. А через какое-то время уже в журнале «Новый мир» статью его сына, Николая читал. Хотел потом эти журналы приобрести где-нибудь в собственность, но не смог. И представляешь, через несколько лет я в одном из медвежьих углов Владимирской области, где и люди-то почти не живут, во время поисковой экспедиции на старинном камне забытой могилы, заброшенного кладбища, нахожу необходимые мне журналы. И в отличном состоянии. Рядом практически и жилья-то нет, а журналы есть. Просто, мистика какая-то.
       Подходит ко мне наша старенькая Марьиванна и просит: - Батюшка, в Радоницу на могилках моих сродников послужим? А потом я тебя ещё попрошу у Сергея Иосифовича помолиться. - Марьиванна, расскажи мне об этом Фуделе чего-нибудь, а то все вы о нём вспоминаете, а я ведь его совсем не знаю. - Что, я тебе о нём рассказать могу, что прислуживал он у нас в храме с начала 60-х, дома я у них с Верой Максимовной, женой его, частенько бывала. Чаем любили они меня поить. Человек был такой, что лучше я, поверь мне, на земле не встречала. Чего ещё сказать не знаю, неграмотная я, знаю, что они с женой были люди учёные и гонимые. Писал он что-то, а что? Не отвечу тебе, дорогой. Ты Зинаиду нашу расспроси, вот она-то их семью хорошо знала.
       Зинаида Андреевна вошла в семью Фуделей ещё в самом начале 50-х. Сергей Иосифович тогда находился в ссылке. Она, в то время молоденькая девочка, работала в Загорском метеобюро, а вернее была на тот момент уже уволена, по причине болезненности. А нет денег, прогнали из комнаты, иду, говорит по улице, больная гнойным плевритом, иду, куда глаза глядят, еле ноги волоку. Прохожу мимо одного частного дома, а рядом с ним женщина стоит, посмотрела мне в глаза и почему-то окликнула. Расспросила она меня о себе и взяла в дом. Вот так просто взяла и не дала умереть на улице. Вера Максимовна тёрла для меня морковку, соки делала, вытащили меня из тяжелейшей болезни и оставили у себя. 
       Сергея Иосифовича я впервые увидела, когда он уже вернулся из ссылки, Помню его необыкновенную радушность и одновременно затравленный взгляд. Он смотрел как-то из-под лобья, словно постоянно в ожидании удара, на который ответить не сможет, а только что и успеет голову в плечи втянуть. Вместе с этой семьёй Зина переезжала из города в город, и, в конце концов, оказалась в нашем городке. Сергея Иосифовича благословил переехать в Покров святитель Афанасий Ковровский. Он в то время доживал свои последние годы в Петушках. Нина Сергеевна, его келейница, я её ещё тоже застал, рассказывала, как Варя, дочь Сергея Иосифовича приезжала к Владыке, а она не хотела девушку пускать в дом. Святитель услышал имя Фуделя и закричал: -Ниночка, скорее пусти девушку в дом, это же дочь Серёжи Фуделя.
       Вера Максимовна, будущая жена Сергея Иосифовича, выходила за него в ссылке. Была уже невестой, когда узнала, что жениха арестовали и собираются выслать из столицы. Спросила мать: - Что мне делать? А та ответила, что замуж выходят не только на радость, но и чтобы разделить с любимым человеком его страдания. И она решилась. На их венчании пели и служили, ссыльные епископы, митрополит Казанский Кирилл, Фаддей, будущий Тверской и Афанасий Ковровский.
       Вся их молодость прошла во встречах и расставаниях. Сергея Иосифовича периодически арестовывали, он отбывал срок, возвращался к семье, у них рождался ребёнок, и он снова уходил по этапу. Правда перед войной его выпустили, наверно для того, чтобы пройти ему дорогами войны, вернуться и снова уехать в ссылку. Не могли ему простить его происхождение, друзей отца, протоиерея Иосифа Фуделя. Да много ещё чего не могли, да хотя бы ту же его открытую проповедь Православия. Такое тогда не прощалось.
       Его сын, Николай воевал, потом выучился на литератора и даже писал книги. Понятно, что карьера сына врага народа не складывалась, и отец постоянно чувствовал себя виновным в неудачах сына. Ещё бы, сын учится в институте, а отец отбывает очередной срок.
       В письмах Фудель вспоминает то время, когда уже в самом конце жизни Сталина, к ним на север по зиме стали привозить женщин, врачей, учителей, музейщиков и прочих «вредителей». Он описывает пережитое потрясение от виденной им человеческой беспомощности. Он вспоминает, как одна из таких осуждённых, после того, как их везли по холоду в открытом грузовике и свалили в снег, совершенно окоченевшая, подошла к наблюдающему за разгрузкой Фуделю и спросила: - Молодой человек, вы не подскажите где здесь можно найти туалет? - Ты представляешь, она искала туалет в заснеженной пустыне!? 
       Сергея Иосифовича должны были уже скоро освобождать, и вот вызывает его к себе оперуполномоченный и приказывает: - Фудель, будешь следить за этими тётками и пересказывать мне их разговоры. Жду от тебя регулярных доносов. – Мне стало так страшно. Я уже тридцать лет шёл по этим бесконечным лагерям, и наконец такая долгожданная свобода. И если откажусь «стучать», добавят срок, а «стучать» не могу, и сидеть уже не могу, сил больше нет. И вот пришла мне в голову отчаянная мысль о самоубийстве. Да Бог не допустил.
       В Радоницу у нас на старом кладбище народу, яблоку упасть негде. Мы с Марьиванной сперва по могилкам верующих ходили, да служили там, где нас люди просили. А ещё весь день приходилось скрываться от цыган. Вы же знаете, какой это прилипчивый народ. Они на основном проходе мангалы поставили, шашлыки жарят, водка рекой. Увидели меня, и всё, выпей с ними, да выпей. От них и от трезвых-то не отвяжешься, а уж от пьяных. Я всё на занятость ссылался, и клялся, потом с ними выпить. И пришлось мне в течение дня этот проход чуть ли не на корточках, по - партизански, весь день пересекать, чтобы не дай Бог они меня не заметили. 
       Наконец, подошли к могилкам Сергея Иосифовича и Веры Максимовны. На кладбище уже никого не было, и так мы с ней хорошо с чувством помолились об этих людях. Зинаида Андреевна вспоминала, о том, что, вот, сколько лет она практически жила в их семье, а они никогда не тащили её в церковь. И к вере она по-настоящему пришла только после смерти Сергея Иосифовича. И ещё, она не помнила, чтобы в их доме кого-нибудь и когда – нибудь осуждали, даже тех, кто откровенно издевался над ними в те страшные годы.
       Окончил молитву и подумалось: - Сергей Иосифович, как хорошо с тобой молиться. Просто по любви, не ожидая никакой ответной благодарности. Но радовался я недолго, буквально через день, в церковь пришёл человек, который хорошо знал Фуделей, и принёс мне книги из библиотеки протоиерея Иосифа с пометками Константина Леонтьева, дарственными надписями, в том числе и отца Сергия Булгакова. Отблагодарил, всё-таки, меня Сергей Иосифович.
       Кстати, он считал себя всю жизнь неудачником, и винил себя в неудачной карьере сына. Рассказывают, что когда Сергей Иосифович приезжал к нему со своего 101 километра в Москву, то старался даже не заходить в комнаты, а проходил только на кухню и садился на краешек стула.
       Однажды, это после того, как без согласования с ним, на западе была напечатана его первая книжка, его 76 летнего, тяжелобольного старика, незнакомые молодые люди избили возле его же дома. Били молча, а когда он упал, добивали ногами. И в тоже время, Фудель продолжал жить какой-то своей особой жизнью, в которой не было места злу. Именно здесь, на 101 километре, были написаны его труды и отсюда расходились по адресатам его письма. Сейчас эти письма и статьи не только печатаются у нас, но и переводятся на другие языки, а тогда всё писалось в стол, и без всякой надежды. И непонятно, откуда у измождённого страданиями человека, всю жизнь гонимого, не имеющего постоянного угла, доведённого людьми до состояния решимости покончить с собой, появлялись в письмах такие строки.
       Из письма к дочери Марии: «Ты меня беспокоишь не меньше Вари, а болею я за тебя даже ещё больше. Может быть потому, что из детей ты мне самая близкая по духу, по страшной судьбе, по страданию. Я бы только одного желал: не дожить мне до того времени, когда ты будешь как все, когда ожесточишься, когда потеряешь последнее тепло и любовь. Мы живём, и дышим, и верим, и терпим, - только для того, чтобы «не умирала великая мысль», чтобы не стёрлись с лица земли те капли крови, которые пролил за неё Христос. Так как без них – духота, и смерть, и ужас. Если люди перестанут это понимать, то я ради них же, этих людей, не перестану, так как жизнь без любви – безумие». 
       Он пишет сыну Николаю: «Я всегда говорил тебе и всегда искренне говорю себе: в нас до безобразия мало любви… Рви в себе паутину лукавства. Для любви от нас нужны, прежде всего, и больше всего не романы и не богословские статьи, даже с самыми хорошими намерениями, а повседневное отношение с живыми людьми. Но удерживать в себе тепло любви именно в этом плане, в повседневности, а не в статьях и размышлениях, невероятно трудно, что и показывает золотую пробу любви. Вот ты пишешь о метро, о «шествии мимо тебя роботов», и ещё даже почище, об ужасе своего одиночества среди них. Нельзя так мыслить, пойми дорогой мой. Я не буду говорить об образе Божием, луч которого не погаснет в человеке до окончательного суда Божия. А как же иногда удивительно бывает почувствовать в метро этот ясный и нетленный луч. Какая это бывает радость».
       После того памятного для меня первого служения на могиле Сергея Иосифовича и его ответного поклона, всякий год на следующий день после Радоницы, я приезжаю к Фуделям и служу. Однажды замешкался было, и подумал подъехать на кладбище попозже. В этот день, перебирая старую периодику у себя дома, я наугад открыл один из журналов, и вот, со страницы на меня своим укоризненным взглядом смотрит Сергей Иосифович. Я отложил все дела и немедленно поехал на кладбище.
       Порой в трудный момент, когда мне особенно нужна помощь, или совет, я заезжаю к Сергею Иосифовичу и прошу его помочь. И как-то все дела решаются, и помощь приходит и совет нужный.
       Время идёт, и ушли из жизни почти все, кто знал Фуделей, а те, кто ещё жив, немощен и не может уже посещать их могилки и ухаживать за ними. Захоронения стали ветшать, и даже замечательный дубовый крест работы Дмитрия Шаховского подгнил и требовал ремонта. Мы предложили верующим, уже тем, кто не знал Фуделей, привести в порядок захоронения праведников, обновить оградку вокруг, поставить сень и отремонтировать сам крест на могиле Сергея Иосифовича. Люди нас поддержали и собрали денежку.
       Поскольку основание креста подгнило, то нам пришлось крест выкапывать и укреплять ту его часть, что находилась в земле. После проведённых в мастерской работ с крестом, я с двумя помощниками приехал на кладбище, и мы стали его устанавливать. Поскольку крест сам по себе большой и тяжёлый, то и работы по закреплению его было много. Мы привезли с собой и камни, и всё, что необходимо было для бетонных работ, лопаты и всякий другой инструмент. Вскоре, как мы приступили к работе, на небе стали собираться чёрные грозовые тучи. Задул резкий порывистый ветер, с деревьев полетели листья, и начали падать первые тяжёлые капли дождя. Работа была сделана только наполовину, ещё оставался невыработанный цемент, и дождь просто заставил бы меня вновь нанимать грузовую машину, докупать необходимые материалы, вместо испорченных, да и помощников моих отпустили с работы только на час. Что было делать? Только молиться. И я стал просить Сергея Иосифовича помочь нам, объяснил ему обстановку и … дождь прекратился. Мои помощники, как нарочно, работали не спеша, обстоятельно, словно, никакого дождя и не было. Я отвлёкся было от молитвы и снова закапали капли. Вновь стал просить, и работа продолжилась. Мы трудились ещё около получаса, вокруг били молнии, стало совершенно темно, но дождя не было.
       Когда мы закончили, мои помощники обстоятельно убрались за собой, собрали весь инструмент, отнесли его в машину и погрузили в кузов. Затем мы закрепили тент над кузовом «газельки», и только потом сели в кабину. Когда двери в машине за нами захлопнулись, и мы, уже было, собрались ехать, пошёл такой ливень, что ехать стало практически невозможно. Машины останавливались, и водители были вынуждены пережидать эту сплошную стену дождя.
       Я спросил своих спутников, простых рабочих людей, почему они в такой обстановке так спокойно работали, и никуда не спешили. Их ответ стал для меня откровением: - Да разве святой человек, а я предварительно рассказал им о Сергее Иосифовиче, допустил бы во время работы пойти ливню, не защитил бы нас? После такого ответа и не знаешь, что на самом деле нам помогло, моя молитва, или их вера, что святой не даст пропасть, а может быть, и всё вместе? 
       На очередной годовщине памяти Сергея Иосифовича мы, как правило, всё одни и те же, собравшись малой горсточкой, служили на его могилке панихиду. Затем слово взял наш уважаемый Владимир Алексеевич и стал в очередной раз рассказывать историю про то, как он нашёл на могиле заброшенного деревенского кладбища необходимые ему журналы «Новый мир».
       Слушаю его, и вдруг мой взгляд падает на крест на могиле Фуделя, а за крестом, я словно воочию вижу самого Сергея Иосифовича. Вот он стоит и слушает рассказ. Поймав мой взгляд, и, понимая, что я его вижу, Сергей Иосифович слегка кланяется. Я кивком головы указываю ему на Владимира Алексеевича, и молча, спрашиваю: - Сергей Иосифович, зачем понадобилась вся эта мистика? Пускай бы учёный человек нашёл бы эти журналы в своей институтской библиотеке. Ну, кому нужны эти, киношные спецэффекты?
       Фудель смущённо кашляет в кулак, и виновато смотрит на меня. Слегка пожав плечами, он отвечает: – Батюшка, давай представим, что он нашёл бы их у себя в библиотеке, разве появилась бы у него такая ревность? Загорелся бы исследовательский интерес? А такое уже и захочешь, не забудешь. Это же настоящее чудо, а значит и укрепление в вере, и желание поделиться. Поверь мне, отче, в этой ситуации такое решение было оптимальным. Хотя, возможно, я и неправ, простите меня. И мне на мнгновение показалось, что на его печально мудром лице промелькнула по-мальчишески озорная улыбка.

дорога в облаках

вид на Будву, старая Будва (справа маленький полуостров)дальше Хорватия

вид с гор на Светы Стефан

       «Преодоление»
       Классе, наверное, в седьмом, мы ходили учиться во вторую смену. Была осень, октябрь месяц, смеркаться начинало часам к четырём. Так что четвёртый – пятый уроки без света проводить было уже невозможно. Учиться никому особенно не хотелось, и поэтому, когда к нам в класс на переменке забежал пацан по фамилии Куницын, и, сунув в розетку нехитрое приспособление, устроил короткое замыкание, народ отреагировал на это событие с радостью. Школа была переполнена, и найти свободное помещение было нереально, поэтому нас отпустили домой.
       Проделанный фокус с коротким замыканием так воодушевил бездельников, что пробки в нашем классе стали гореть каждый день. Неутомимый Куница старался вовсю. Он учился в одном из параллельных классов, и был из числа тех, о ком говорили, что по нему давно «тюрьма плачет». Его боялись все, не то чтобы он был очень силён и смел, но говорили, что этот пацан мог, недолго думая, и нож достать, да и в одиночку его никто никогда не видел. Возле него неизменно кружилось ёще трое-четверо таких же шпанюков. Даже старшеклассники с ними не связывались. Куница говорил мало, не помню, чтобы он кому-нибудь угрожал, он просто молча бил, и если ему нужна была помощь, то вслед за ним на жертву набрасывалась вся их ватага.
       Учителя устроили слежку за нашим классом, но уследить за хулиганом не могли. Однажды, по стечению обстоятельств, я остался на перерыве в классе, и в этот момент прошмыгнул Куница и, как обычно, закоротил розетку. Только он убежал, как влетает к нам учительница и кричит мне: - Кто это сделал!? Немедленно отвечай! Я огляделся по сторонам и обнаружил, что в классе кроме меня никого нет. И учительница понимала, что именно я был единственным свидетелем происшедшего. Разумеется, я сделал удивлённое лицо и солгал, что не знаю этого человека. – Не знаешь, ну что же, зато я наверняка знаю, что это всё проделки Куницына.
       Да, учительница попала в самую точку, только она не учла, что свидетелей нашего с ней разговора не было, и когда репрессии пали на голову хулигана, весь класс решил, что это я «сдал» учителям юного Робин Гуда. Вот тогда-то мне и пришлось испытать на собственной шкуре, что значит быть отверженным. Со мной перестали разговаривать, и были даже ребята, которые специально следили, чтобы со мной никто не общался. А одна из девочек в эти дни, как-то подошла ко мне, и, назвав меня «иудой», плюнула в лицо. Никакие мои попытки оправдаться в счёт не принимались. Почему-то, сделать больно, мне старались именно те ребята, кого я пускай и не считал своими друзьями, но к кому, всегда относился с неизменной симпатией.
       Была ещё одна причина плохого отношения ребят ко мне. Дело в том, что большая часть моих одноклассников происходила из семей, в которых отцы косвенно или напрямую подчинялись по службе моему отцу. Батя мой был ещё тот служака. Я реально стал привыкать к нему только тогда, когда он уже вышел на пенсию, а до того я его практически дома-то и не видел. Болезненно честный и преданный армии человек, он и от своих подчинённых требовал такой же самоотдачи, а это нравилось далеко не всем. У моего отца был абсолютный авторитет, его уважали все, но мягко говоря, не любили. Мужчины приходили домой, и в разговорах на кухнях жаловались жёнам на моего батю, а дети всё это слышали и, понятное дело, им хотелось отомстить. А кому они могли мстить, только мне, поэтому драться приходилось часто. И ладно бы, если по-честному, один на один, так ведь порой подкупали ребят из старших классов, и тогда мне приходилось совсем худо.
       И случай с Куницей не преминули использовать. Короче говоря, уже на следующий день я увидел его, идущим ко мне навстречу. Он, без лишних выяснений сходу ударил меня по лицу. Честно скажу, боялся я его, и раньше сторонился их компании, а теперь совсем страшно стало. И так весь класс от меня отвернулся, а здесь вдобавок ещё и Куница с дружками. Когда он приходил меня бить, сбегался весь класс и, окружив нас, с интересом, словно в цирке, наблюдали за экзекуцией. И никто за меня не заступился, ни разу. Все переменки, и особенно возвращение домой из школы превратились для меня в муку, я вынужден был постоянно прятаться и заранее продумывать пути отхода.
       В нашем классе учился мальчик, Серёжа Мод, он пришёл к нам совсем недавно. Я так и не понял, кто он по национальности, но видимо в его жилах текла и южная кровь, потому, что в отличие от нас Серёжа уже во всю брился. Его плечи развернулись и налились силой, и он больше походил на молодого мужчину, чем на ученика седьмого класса. И вот однажды, сразу же, после очередного моего избиения, он вдруг подошёл ко мне и незаметно шепнул: - Не бойся Куницу, дай ему, а дружков, если что, я беру на себя. 
       Серёжа, дорогой мой, никогда я тебе этого не забуду. Словно крылья выросли за моей спиной, и я побежал догонять моего палача. Тот уже возвращался по коридору в свой класс походкой уверенного в себе человека, делающего грязную, но необходимую работу. И когда я догнал его, и резко развернул на себя, то от удивления у него открылся рот. И вот в этот самый рот из всех своих сил я послал первый удар, а потом бил его, Господи, как же я его бил. Никогда, ни до, ни после мне не приходилось так бить человека. Потом, вспоминая те минуты, я понимал, что бил его с чувством огромной радости и даже счастья, вмещая в несильные, тогда ещё удары, весь свой страх, всю свою обиду за всю ту неправду, которую учинили со мной мои товарищи. Но, так некстати прозвенел звонок, и учителя с трудом оторвали меня от его тела. А я не мог насытиться. 
       На следующей перемене, Куница, побитый и удивлённый, вместе с дружками пришёл снова. И я, молча, побежал к нему, точно боясь, что он передумает и уйдёт. В этот раз я снова бил его, бил головой о стену, а потом спустил с лестницы. С того дня я перестал бояться. Ещё раз на следующий день Куница попытался было, гипнотизируя меня своим холодным взглядом, вернуть утраченные позиции, но в очередной раз, получив отлуп, полностью исчез из моей жизни.
       Потом, я наподдал ещё двоим-троим моим бывшим товарищам, наиболее отличившимся в те дни, и ушёл из школы. Не мог я больше учиться вместе с ними, меня мутило от одной только мысли, что я приду снова в свой бывший класс и вновь увижу эти лица. Я уходил с гордо поднятой головой, неплохими оценками по предметам и двойкой по поведению. 
       Вы спросите, зачем я всё это рассказываю? Да ради одной единственной встречи, которая произошла у нас с Куницей уже спустя много лет. Ведь в любом романе рано или поздно старые враги встречаются снова, на так называемой «узенькой дорожке». И эта встреча должна была когда-то случиться, и она случилась. К тому времени я уже успел окончить институт, и только-только как вернулся из армии. Была декабрьская ночь, проводив девушку, я возвращался домой. Иду задками, место тёмное, и всего один единственный тускло горящий фонарь. Дорожка, действительно, узкая, двоим по ней не разойтись. Под фонарём стоит кучка молодых людей, а посередине, аккурат на дорожке - Куница. Я сразу узнал его, но не сворачиваю с дороги и иду прямо на него. Чувствую, что и он узнал меня, смотрит своим привычно холодным, не мигающим взглядом. Возмужал, стал шире в плечах, наверно уже и на зоне побывал.
       Иду ему навстречу и понимаю, что я его не боюсь, пускай рядом с ним его неизменные дружки, и в карманах, конечно же, ножи, тогда это у нас было в обычае, но страха нет. Не знаю, может Куница и высматривал у меня в глазах присутствие этого самого чувства, а если бы увидел, то и бросился бы на меня. Но нет, метра за два как мне подойти, он вдруг резко отошёл в сторону и отвёл взгляд.
       Я понял, что снова победил его, но только ещё прежде, за несколько лет до этой нашей с ним встречи, я победил себя. Победив себя я заставил его бояться и уважать меня.
       Сидим в трапезной с отцом Виктором, пьём чай и рассуждаем на высокие материи. Поговорили, кстати, и о страхе, о необходимости преодоления мальчиком этого чувства ещё в детстве, чтобы не потянулось оно за ним во взрослую жизнь. И о том, как индивидуальны пути преодоления внутреннего присущего нам чувства самосохранения, граничащего с таким пороком, как трусость. Ведь, и на самом деле, откуда берутся трусы? 
      Вот, помню, давно уже как-то, смотрели мы чеченскую хронику. Идёт отряд моджахедов, большой, человек в пятьсот. И вдруг, откуда-то с боку начинает строчить по ним одинокий пулемёт, кого-то посекло пулями, другие стали отстреливаться и довольно быстро подавили ответным огнём одинокую точку сопротивления. Пулемёт замолчал, а навстречу бандитам приближается фигурка нашего солдата с высоко поднятыми руками. В руках автомат. – Не стреляйте,- кричит солдат. Походит ближе. – Вот смотрите, я не сделал в вашу сторону ни одного выстрела, я не стрелял, это они стреляли, показывает он в сторону погибшего пулемёта, а я нет. К несчастному солдатику подошёл бородатый чечен, и резко развернув его на себя, перерезал под общий смех парню горло. Трусов не уважают нигде. Хотя, по свидетельству знакомых спецназовцев, и среди горцев, храбрецов, на самом деле, ничуть не больше чем среди наших ребят.
       Мы разговаривали с отцом Виктором и пытались понять, когда мальчик становится воином? И пришли к выводу, тогда, когда в его жизни появляется то, ради чего он способен пожертвовать собственной жизнью. Мы ведь как говорим? Что самое дорогое у человека – это его собственная жизнь. Вот такой человек, что ценит свою жизнь больше всего остального, на самом деле очень опасный человек. Именно среди таких людей будет самый высокий процент предателей и подлецов. Так вот, для настоящего воина высшее состояние – это готовность положить душу свою за други своя, а иначе он не воин. Самое большее – наёмник, а наёмник, в конце концов, обречён на поражение, даже если остаётся жить.
       Я рассказал отцу Виктору ту историю из моего прошлого, ставшую для меня своеобразной чертой, под которой закончилось детство, и начался процесс становления мужчины. А батюшка продолжил: - Мне твой рассказ напомнил случай, из моей собственной юности. В своё время я был призван в армию и служил в одной из десантно-штурмовых бригад. Когда начались события в Карабахе, нас в срочном порядке перебросили в те места. И мы вступили в боестолкновения с противником. Причём, воевали там не столько армяне с азербайджанцами, сколько мы с турками. 
      Как только Союз стал давать трещину, так наши соседи сразу же стали пробовать нас на прочность. Сейчас нередко можно услышать, ну зачем мы воюем на Кавказе, отдайте Кавказ кавказцам, пускай они сами между собою, и разбираются, или зачем мы втянулись в войну за Цхинвал, зачем там своих людей кладём? Бать, ты этих людей не слушай. Если мы хотим выжить, нам придётся воевать. Если не будем воевать в Южной Осетии, значит, будем воевать на всём Кавказе, не станем воевать на Кавказе, война придёт в Москву. И это всё уже было на нашей с тобой памяти. 
       Так вот, отче, моя группа совершала рейды по тылам противника. Мы устраивали диверсии, взрывали склады с боеприпасами, мосты, базы с горючкой. Однажды, уже выполнив задание, возвращались домой. Не стану посвящать тебя в подробности, но насолили мы противнику крепко, поэтому и бросились они за нами в погоню, отомстить решили.
       Мы спешно отходили, стараясь не вступать ни в какие стычки. И вот во время отхода один из моих бойцов, а я в то время был сержантом - срочником, мне тогда ещё и двадцати не было, подрывается на мине. Взрывом ему оторвало пятку. Что было делать? Сам понимаешь, в нашей ситуации, или погибать всем, или ему одному. Мы перевязали Диму, так звали раненого, и оставили ему, в дополнение к его боезапасу пистолет, на случай «если». И отряд пошёл дальше, погоня уже дышала нам в спину.
       И в этот момент, когда мы тронулись в путь, а он остался, я понял, что не могу его бросить. Вот не могу, и всё. Не смогу я тогда жить дальше, есть, пить, не смогу, если брошу. И я остался. У нас уже тогда было с собой специальное средство, введя которое, человек переставал чувствовать боль и усталость, и даже при ранении, мог двигаться своим ходом. Я ввёл его Диме, и мы пошли. Конечно, догнать отряд, мы не смогли бы ни при каких условиях. Дима где-то шёл, а где-то я волок его на себе.
       Единственно, чем могли нам помочь ребята, так это тем, что пошумели и увели погоню за собой. Поэтому мы и смогли несколько дней спокойно «ковылять» по направлению к своим. Дима мог идти, наступая только на одну ногу, а на другую я соорудил ему что-то наподобие костыля. Он шёл, повисая на мне. И я время от времени вводил ему средство обезболивания, чтобы он не терял сознания.
       Те, кто преследовал отряд, не смогли догнать наших ребят, зато они вычислили нас с Димой. Зная, что у нас раненый, они понимали, что диверсионная группа, будь раненый в основном составе, не смогла бы уйти от преследования. Тело они не нашли, значит кто-то, каким-то образом, должен ещё пробиваться назад вместе с ним, отдельно от остальных.
      Тогда они просто рассчитали путь, которым мы пойдём и двое суток ждали нас. Мы по всей логике вещей должны были выйти и двигаться по одному такому неглубокому ущелью. Обойти его с раненым на руках было невозможно, и противник занял позицию наверху по стенам ущелья с обеих сторон.
       Я шёл и волок Диму на себе, он у меня что-то уже лопотал, практически находясь вне себя. Мы вошли в ущелье, и только тогда я увидел их. Они стояли, совершенно не прячась, наверху, по стенам слева и справа. Я, вскинув автомат, продолжая идти и тащить друга. Потом опустил оружие, понимая, что сопротивляться безполезно, мы были как на ладони. Что делать? И я решил не останавливаться. Если попытаются взять в плен, то у меня была граната. Мы шли, и я ждал, когда они начнут стрелять. Но они не стреляли. Вот мы прошли уже половину пути, и было так тихо, что я слышал как бьётся моё сердце, а оно готово было выскочить из груди. Может они не хотят стрелять нам в лицо и расстреляют потом в спину? Это невыносимо тяжело: медленно идти под прицелом автоматов, каждый шаг как последний. И только ждёшь: когда? 
       Наконец, мы прошли всё ущелье, и только тогда я остановился и оглянулся назад. По стенам никого не было. Они ушли, так и не став стрелять.
       Когда мы добрались до своих, было столько ликования. Дима сейчас живёт недалеко от Нижнего, я потом с ним встречался.
И знаешь, правильно говорят, что жизнь порой поворачивает круче любого романа. Уже давно закончилась та война, давно распался Союз. Дело было в Москве, я тогда служил старшим лейтенантом, и мой взвод охранял встречу представителей закавказских республик. Там я и познакомился с одним из сотрудников охраны азербайджанской делегации. Разговорились, и я сказал ему, что ещё мальчишкой воевал в Карабахе. Он обрадовался и сказал, что тоже принимал участие в той войне. Мы разговорились и стали перечислять места, где участвовали непосредственно в боях. И, представляешь, оказалось, что он был командиром той самой группы, что устроила нам тогда засаду. Мы с ним даже обнялись. Он-то мне и рассказал, как они нас ждали.
       - Почему же вы не стреляли? Спрашиваю.
       - Потому, что я команду не дал стрелять. Отвечает.
       - А почему ты не дал команду?
       - А тебе бы хотелось, чтобы я её дал, да!? Сам понять не могу, не дал и всё тут, но только не из жалости. – Помолчали. - И, знаешь, когда мы возвращались, меня никто из бойцов не спросил: почему мы не стали стрелять? И ещё, самое главное. Меня никто не сдал начальству. 
       Я смотрю, в лейтенантах ходишь? Немного же ты наслужил в новой России. Что, уже скоро на пенсию? Хотя, - он махнул рукой,- таким, как мы с тобой, никогда не выслужится до высоких чинов.
       Прощаясь, мы ещё раз обнялись, и он сказал. - А всё-таки, хорошо, что я тогда не стал стрелять. Ведь это, то немногое, брат, за что и мне сегодня не стыдно ходить по земле.

монастырь в Рустово, насыщенное голубое - море, то, что выше - небо

нас угощают чаем

взгляд монахини и мирского человека, простите за качество

дорога к святителю Василию Острожскому

как и обещал, моя матушка

       «Дежавю»
       Однажды звонит мне знакомый столичный батюшка. – Бать, мне конина нужна, я, помню, ты как-то обмолвился, что у вас там где-то конеферма была, может и мясо есть? – Странные у тебя, отче, потребности, ты, что среди татар собираешься проповедовать? – Причём здесь татары, да и вообще, мне на самом деле «слонятина» нужна.
       С жиру бесятся столичные батюшки. Мне бы твои проблемы. Ураганом на большом куполе семь листов железа сорвало. Заделать нужно, а кто полезет? Альпинистов нанять? Те хорошо лазают, да работают плохо. А ему «слонятину» подавай. - Так я не понял, тебе конина нужна или «слонятина»? – Мне нужен конкретно слоновий хобот, обречённым тоном произнёс мой приятель. Но если нет хобота, то на крайний случай хотя бы килограммов пять конины. 
       Стал я справки наводить. Но оказалось, что конеферму в округе давно ликвидировали, а лошадок свезли на мясокомбинат. Так я ничем и не помог батюшке. Зато заронил он мне своими словами про этот хобот в душе какое-то безпокойство. Знаете, бывает так, встретишь человека, лицо знакомое, а где ты его видел? Не помнишь, хоть убей, и вот мучаешься, вспоминаешь-вспоминаешь. Или фразу тоже услышишь, и вот откуда она, может, из фильма какого, а может это в автобусе кто при тебе сказал, ты уже про неё забыл, а здесь напомнят, и мучайся. Вот было что-то такое в моей жизни, где уже фигурировал этот самый слоновий хобот. Но где и когда?
       В памяти почему-то стали всплывать детские воспоминания. Мой приятель Серёжа Коваль. Мы учились с ним в одном классе, не сказать, чтобы мы очень были дружны, так, друг у дружки задачки по математике передирали, и, почему-то периодически дрались. Но дрались так, беззлобно. Подерёмся – помиримся. Но однажды, перед самым отъездом их семьи в ГДР, а мы были дети военных, я побил Серёжку и побил очень сильно, а вот прощения попросить не успел. Утром прихожу в школу, а Серёжи уже и нет.
       Прошло, наверное, месяца три после их отъезда и мне прислали письмо из Германии, а в нём открытка с индейцем, «на память», и всё, ни одного больше слова. Не знаю, как сейчас, но тогда для нас, пацанов, такая открытка была настоящим сокровищем. Я смастерил для неё аккуратную обложку из промокашки и года три носил индейца в дневнике.
       Потом меня захватил вихрь воспоминаний, который затормозился в самом конце 70-х, это время, когда я стал студентом сельхозинститута. Попал я туда совершенно случайно. Хотел быть подводником, а папа меня на медкомиссии зарубил. Я тогда решил не расслабляться и годик где-нибудь поучиться, побыть в молодёжной среде. И поступил в сельхоз с мыслью, что через год вновь попробую туда же, в военно-морское. К моему удивлению, прикладная биология меня так захватила, что через год я не стал забирать документы и остался учиться дальше, о чём, в общем-то, никогда потом не жалел.
       Так вот, во время моей учёбы, где-то курсе на втором, в нашем зоопарке пал слон. Не каждый день в зоопарках помирают слоны, и далеко не каждая кафедра анатомии может похвастать целым скелетом этого гигантского животного. Поэтому наше тогдашнее институтское руководство договорилось с дирекцией зоопарка и тушу слона перевезли к нам в старый корпус.
Для того, чтобы очистить кости, их предварительно нужно было вываривать. И вот стали варить «слонятину» в подвале учебного корпуса. Поскольку слон, понятное дело, не овечка, и даже не корова, то варить его пришлось где-то недели две. Заходишь в институт и ныряешь в запах перманентно кипящего холодца, или, как это у армян, хаша. Запахи проникли во все уголки учебных аудиторий, и даже при желании, подходя к самому корпусу, можно было принюхавшись, насладиться виртуальной похлёбкой. Хоть кусок хлеба с собой носи. Ладно, я и другие городские студенты, мы питались дома и не знали что такое чай «белая роза», а вот иногородним ребятам тяжело было переносить этот дурманящий запах сытости.
       В те самые дни стал между студентами, распространятся слушок, что предприимчивые работники буфета потихоньку добавляют «слонятину» в шницели и котлеты. Поэтому мы, прежде чем начать есть, долго принюхивались к тому, что ели, и ели только в том случае, когда мясные изделия пахли привычным запахом хлеба. Зато шуток по этому поводу было, хоть отбавляй. Больше всего народ интересовало, а какая часть туши слона самая вкусная и нежная. Тогда кто-то сказал, и так веско, словно он только и делал, что питался слонами, что самая вкусная часть слоновьей туши, это, разумеется, хобот.
       Учился с нами на курсе один студент, от всех от нас он отличался феноменальными способностями. Сегодня его бы называли ходячим компьютером, а тогда никто и не знал такого слова. Звали его Вова Перхуша. Он имел необыкновенную память, и помнил всё, о чём рассказывали на занятиях, без всякого напряжения считал в уме большие цифры и сходу выдавал ответы на любые задачи по физике и химии. Но по жизни наш сокурсник был, как это иногда говорят, странный. Он не мог шутить, а если и пытался, то выходила какая-нибудь глупость. Походка его напоминала скорее движения робота, а не человека, и одежду он носил несуразную.   На лекциях по физике и математике Володя откровенно спал. На лекциях по другим предметам он ничего не писал, но в течение отведённого времени обычно ковырялся в носу или в ушах, а всё добытое, складывал здесь же, на столе перед собой. Поскольку в амфитеатре Володя сидел прямо подомной, то я и был невольным свидетелем всех этих его чудачеств. Но самая главная, на общий взгляд, Володина странность заключалась в том, что он не знал чувства насыщения. Кушал, методично уничтожая содержимое тарелки, и съедал всё, что было на ней. Ребята на спор ставили перед ним ещё тарелку с едой, он и с ней расправлялся, потом – с третьей. И всё так же молча и методично, не ускоряя и не замедляя темпа. 
       После того, как зашёл разговор про слоновий хобот, кто-то из наших в шутку предположил: - Интересно, а Вова смог бы хобот в одиночку умолотить? Посмеялись и забыли, а я чуть ли не в ту же ночь вижу сон, что нам в буфете разложили на тарелки этот деликатес. И если всем досталось только по кусочку, то Володе преподнесли его, чуть ли не целиком. И вот на наших глазах он медленно и неумолимо, словно удав, заглатывает его в себя. И приснится же такая чушь. Конечно, сон – ерунда, но все оставшиеся годы учёбы, когда я пересекался с Володей, у меня пред глазами почему-то постоянно возникала картинка, в которой мой товарищ поедает хобот.
       Вот оно! Нашёл-таки, есть ещё порох в пороховницах, раз способен заглянуть в своё прошлое и вернуться к адекватному настоящему.
       Буквально через пару недель мы встретились с тем батюшкой, что спрашивал меня про конину, на семинаре в епархиальном управлении. Разумеется, я подошёл к нему и поинтересовался, чем закончились поиски слоновьего хобота? – И ты туда же, издеваешься, - покачал головой батюшка, - а мне вот пришлось несладко. Хотя, конечно, я сам во всём виноват. Просто у меня слишком длинный язык, а это грех, и на своей шкуре я понял, как опасно грешить, и к чему приводит, вроде как, невинная ложь.
       А дело было так. Заехал я домой к одному моему знакомому предпринимателю, а у него гости. – Давай-давай, радуются, садись с нами за стол. Отказываться я не стал, но и вина не пил, всегда в таких случаях спасает отговорка: - ребята, я за рулём. Зато мой сосед, который немедленно стал знакомиться со мной, был уже в состоянии, что говорится, выпивши. 
       Такой хороший парень, Димой зовут. Оказалось, что Дима заядлый охотник. Причём, предпочитает охотиться не столько на наших зайцев и уток, сколько на больших африканских животных. – Батюшка, вы не были в Африке!? Нет, вы меня, действительно, не разыгрываете? Значит, вы не видели Килиманджаро. Вы не видели это буйство саванны, эти безконечные стада буйволов и антилоп. Батюшка, человек, который не видел Килиманджаро, уверяю вас, не видел в этой жизни ничего.
       А я вот собираюсь через месяц лететь в Кению, охотиться на слонов. – На слонов? Изумился мой приятель. А как же вы такие туши домой повезёте? Ведь это же никакой холодильник такого количества мяса не заморозит. – Батюшка, укоризненно протянул Дима, ну кто же будет везти домой тушу слона, мы же здесь, слава Богу, не голодаем. А вот хобот вполне можно заморозить и угостить дома друзей. И ещё, заговорщицки подмигнул охотник, нет выше наслаждения, чем рассказывать друзьям охотничьи байки.
       - Батюшка, а что выскажете, если я приглашу вас вместе со мной в Африку поохотиться на слонов? Такого поворота событий, мой товарищ не ожидал. - Мы летим частным самолётом, поэтому никаких расходов вам нести не придётся. Соглашайтесь, мой друг, поверьте, не часто делаются такие предложения. 
       - И я согласился. Мы договорились с ним о дальнейшем плане действий и обменялись телефонами. Впереди у меня был целый месяц подготовки. Понятное дело, что я не собирался стрелять по слонам, но увидеть Африку, это была моя мечта с детства. Кто из нас не увлекался в своё время книжками Даррелла? И вот, такая возможность мечту претворить в реальность.
       - Пошёл в библиотеку, перечитал кучу литературы. И об Африке, Кении и слонах я не готовясь мог прочитать целую лекцию. Встречался со знакомыми и не мог не поделиться своей радостью: - Летим в Африку охотиться на слонов. Привезу хобот, обязательно угощу.
       Время шло, но Дима не звонил. Истёк отведённый на подготовку месяц, пошёл другой. Наконец я набрал его телефон: - О, батюшка, радостно приветствовали меня в трубке. Как ваше драгоценное здоровье? Что, в Африку когда? Да мы уже летали, отлично поохотились, спасибо. Слушайте, всё-таки, какая красавица Килиманджаро! Вы когда-нибудь видели Килиманджаро? И я положил трубку.
       Зато знакомые стали всё активнее интересоваться моей поездкой в Африку, а я вместо того, чтобы сказать, что про меня попросту забыли, подумал: - Да я про эту Африку знаю больше чем природные африканцы, я же ведь про неё столько литературы изучил. И говорю, да, был летал, охотились. На все вопросы старался отвечать подробно, и даже уже сам стал верить, что побывал там. Но хобот! Все требовали угостить их хоботом слона. Вот тогда я и подумал, что соберу своих знакомых у нас в трапезной и угощу их блюдом из мяса. Стал бегать искать что-нибудь за исключением свинины и говядины, но ничего не нашёл. Пришлось-таки готовить говядину. За столом все мои гости пришли к единому выводу, что «слонятина» по вкусу вполне смахивает на говядину. А раз так, то и нечего нам там делать, в этой самой Африке, говядину мы можем и дома поесть.
       Да, как неожиданно порой наша жизнь может напомнить о событиях, что происходили с нами когда-то, может в юности, а может даже и в далёком детстве. Вот, мы во время поездки в Черногорию вместе с матушкой и нашим проводником Милорадом побывали практически на высочайшей вершине этих мест. Я никогда не был в горах, и не испытывал прежде того состояния, что испытал тогда. Как необычно, когда облака не над, а под тобою. 
       Милорад, добрая душа, решил сделать нам подарок и, чуть ли не силой, заставил меня надеть на себя черногорский национальный костюм и сфотографироваться в нём. – Лужков фотографировался, а ты упираешься, ловко накручивая на меня пояс, укорял фотограф. В дополнении к костюму, мне за этот самый пояс засунули два старинных пистолета и вложили в руку саблю. Фотограф быстро щёлкал аппаратом, а потом велел мне достать саблю из ножен, и, встав на фоне гор, размахивать ею. В другой руке у меня был пистолет, и смотрелось это видимо, несколько комично. Потому, что Милорад не выдержал: - Батюшка, сделай лицо, ты воюешь, а не танцуешь. Поскольку все кадры перебрасывались на диск, то я и позволил себе те «героические» снимки, надеясь, что они навечно будут погребены в глубинах памяти моего компьютера. Но оказалось, что именно эти кадры больше всего понравились Милораду и он, пока мы любовались видами гор, распечатал нам целую стопку фоток в размер печатного листа.
       Забавно было смотреть на себя в таких ярких одеждах, да ещё с оружием в руках, но когда мы вернулись домой, матушка резонно спросила: - А что ты будешь делать, друг мой, со всеми этими «героическими» изображениями, по стенкам развесишь? – Матушка, не нужно создавать проблему, я раздарю эти фотки духовным чадам. Ведь дарят же отцы духовно близким людям свои портреты.
       -Ты, наверное, шутишь? Батюшки дарят свои фотографии в облачении и с крестом, а на этих ты же басмач басмачом, а вот здесь, вообще, на пирата похож. Короче, можешь девать их куда хочешь, но квартиру захламлять я тебе не позволю. В расстроенных чувствах понёс я свои фотки в храм, а за обедом в трапезной взял, да и показал их народу. Посмотрели, поохали на изумительные виды, пошутили над воинствующим батюшкой. А после обеда подходит ко мне одна наша прихожанка и просит: - Батюшка, ты бы дал мне такую свою фотографию с саблей, я её Пашке, внуку своему, подарю. Я и отдал. При следующей встрече бабушка мне сообщает: - Батюшка, как же Пашка был рад, он и так тебя уважал, а уж после этой фотографии зауважал ещё больше. Над кроватью у себя повесил и сказал, что хочет быть похожим на нашего батюшку.
       Вот тебе, матушка, и ненужный хлам! Через пару дней мои героические фотки разошлись, словно горячие пирожки. И сейчас заявок столько, что хоть ещё печатай. А что, может, мы ими пацанов в воскресной школе за хорошую учёбу премировать станем? 
       Думаю, почему мальчишкам так нравятся играть в солдатики? Почему они любят всевозможные открытки с героями и индейцами? Наверно, потому, что мальчишкам предназначено быть воинами, защитниками. В детстве они мечтают о подвигах, в то время, как девочки готовятся стать будущими матерями. И если мы лишаем мальчика возможности пройти через службу в армии, то, вполне возможно, что мы лишаем его и чего-то для него же самого главного, и даже жизнеопределяющего.
       Размышляя, таким образом, я внезапно вспомнил ту открытку с индейцем, что в далёком моём детстве прислал мне из Германии мой приятель Серёга Коваль. И всё вспомнилось: что как сильно и не по-детски я тогда избил его, и о том, что мы с ним так не успели помириться. А потом, после совершённого мною злого дела, он в ответ прислал мне индейца.
       Я тогда, в детстве, особо над этим и не задумывался, а ведь его добрый поступок, словно пресловутый 25-й кадр, многие месяцы, пока я не вырос и не передарил кому-то эту открытку, крутился у меня перед глазами и учил прощать и просить прощения.
       Серёга, прошло уже столько лет, и сейчас ты наверняка тоже такой же седой, как и я, может ты уже забыл меня, забыл и про ту открытку, а я вот помню. Спасибо тебе, мой старый – старый друг, и пожалуйста, прости меня.

       «Работа над ошибками»
       До сих пор удивляюсь тому порыву, с каким мы начинали восстанавливать храм в самом начале 90-х. У нас в посёлке на заводе по цехам выбирали сборщиков пожертвований. Те приходили к заводской кассе в дни выдачи зарплаты, и люди жертвовали, а сборщики записывали имена жертвователей в специальные ведомости. В храме до сих пор хранится такой журнал. Читаешь имена, многих вспоминаешь, кого-то уже и в живых нет. Словно подошёл к заводской проходной, как когда–то, очень давно, и вот, снова встретились. На обложке наклеена фотография отца Павла, Царство ему небесное. Он у нас начинал.
       Батюшка наш тогда взялся отвоёвывать пустующее здание сельской школы, что располагалось как раз рядом с храмом. Бывший дом церковного причта, потом ставший сельской восьмилеткой, стоял уже заброшенным и разрушался. А как бы он пригодился общине. И священника с семьёй здесь можно было бы поселить, и трапезную организовать, да и для многих других нужных дел вполне бы сгодился. Раньше земля эта была церковная. Да только на неё уже и другие люди «глаз положили». Ничего у батюшки тогда не получилось. Землю отдали богачам и местному чиновнику. 
       - Так что, извини, батюшка, подтрунивали победители. Дома мы здесь построим, а не ты. Вон, сперва свою рухлядь восстанови, это они про нашу церковь, а уж потом о доме думай. И вот тогда отец Павел, старый троицкий монах, с видимым сожалением,  разведя руками, произнёс фразу, от которой у меня до сих пор мурашки по коже бегут: – Не понимаете, что творите. Построить-то построите, только жить в этих домах не будете, ни вы, ни ваши дети.
       Никто кроме сельсоветчика на слова батюшки и внимания не обратил, а тот подошёл после и просит отца Павла. - Батюшка, ты на меня зла не держи. Разве тут что от моего слова зависело? Батюшка сердито бурчит: - Вот ты здесь возле моего алтаря хлев построишь, и свиней разведёшь, и мухи от твоих свиней полетят ко мне в алтарь. – Как же мне быть, отец Павел, землю-то уж дали? Батюшка, добрейшая душа, долго сердиться не умел, потому и сказал захватчику. – Строиться стройся. Только свиней не заводи. 
       Почему-то тогда было трудно со стройматериалами. Как радовались мы каждой дощечке, да что там дощечке, каждую пачку гвоздей считали. Юрий Иванович, наш первый староста, собрал мужиков и вместе с ними лазил на купола рубить берёзки. Я всё тогда удивлялся, как можно было столько времени проводить на храме, и не брать за это ни копейки. Не знал я, что он тогда уже был тяжело болен, и старался успеть, ну хоть немного ещё успеть, что-нибудь сделать.
       Никого их уже нет, ни отца Павла, ни нашего первого старосты, да и второго уже нет. Время не идёт, летит. Успели они, много что успели. При втором старосте завезли в храм листовую медь для куполов и крыши. Сегодня медь – дорогое удовольствие, а тогда, и вовсе сокровище. Стали считать, на сколько нам этой меди хватит. И так прикидывали, и этак. Не хватало ещё, как минимум, на треть крыши. Пытались ещё раздобыть, да не получилось.
       И вот при одном из моих предшественников, отце Николае, и уже третьему по счёту старосте, обратился с предложением обменять медь на оцинкованное железо сын Нины Петровны, нашей прихожанки. Нина Петровна, та вообще из храма не выходила. Вот и старинная мебель, что у нас долгое время стояла в свечной лавке, это всё её. А ещё и облачения шила, и еду готовила, и в храме дежурила. Не могла она без храма. 
       Олег, сын Нины Петровны был крещён в католичестве, они в своё время приехали к нам в посёлок из Литвы, там он и родился. Его фамилия в русской транскрипции звучала как одно из прозвищ «рогатого», но тогда на это обстоятельство никто внимания не обратил. А поскольку обмен для храма был предложен весьма выгодный, то староста и батюшка согласились. Только, как у нас всё делается? Какой там договор, разве может быть письменный договор с сыном Нины Петровны? Ударили по рукам, сынок медь-то на следующий день и увёз. А оцинковку не привёз. Время крышу крыть, а у нас ни меди, ни железа. 
       Тут ещё, батюшке кто-то из благодетелей, словно специально, подержанную машинку подарил и в Иерусалим на пароходе отправил. И как всё это по времени совпало, то стало для народа искушением. Про того однофамильца с «рогатым» никто и не вспоминал, а про батюшку нехороший слушок пошёл, вот мол де, куда медь подевалась.
       Но в самом ужасном положении оказалась Нина Петровна. Уж как она сына умоляла не брать грех на душу, а тот всё молчал, и только время тянул. Короче, умерла Нина Петровна, не перенесла позора. 
       Отца Николая вскорости перевели на другой приход, староста тоже ушёл, и про медь забывать стали. А года через два жена Олегу девочку родила. Сейчас ребёнку уже лет двенадцать. Ходит, и ручки перед собой держит, словно собачка на задних ножках. Взгляд мутный, не говорит, произносит отдельные звуки, а больше мычит. Это что, Олегу церковная медь аукнулась, или за то, что мать до смерти довёл? Трудный это вопрос: "за что"?
       Я уже, будучи священником, отпевал в соседнем городе девочку-подростка. Помню, трагедия была страшная. Ребёнок на глазах отца перебегал дорогу, буквально под окнами своего дома и попал под машину. Отец выбежал, поднял дитя на руки, принёс бездыханное тельце домой. Положил её в ванную и давать от крови отмывать.
       Мне об этом перед самым отпеванием рассказали. Молитву начинать нужно. А не могу. Представил эту картинку и слёзы душат. Да и вопрос этот извечный: за что, Господи, дитя малое неповинное, за что?
       Прервался, отошёл на минуту в притвор и постарался взять себя в руки. Тебе нельзя плакать, нельзя. Твои слёзы здесь никому не нужны. Нужна молитва, иди и работай, делай своё дело, а эмоции можешь оставить при себе. 
       Прошло, наверное, месяца два после похорон девочки. Заходит в храм её отец, нашёл меня и просит квартиру ему освятить. Понятное дело, конечно, нужно идти, И уже на следующий день я был у них дома. Поскольку трагедия произошла в самом начале лета, то вся семья сразу же уехала на дачу, и в город до сих пор не возвращалась. Не могли, сил не было. Отец в одиночку и бродил по дому, как медведь шатун. – Не могу, говорит, в её комнату заходить. Зайду, и вот всё мне кажется, что она только на минутку отошла, и сейчас услышу её голосочек. Я, батюшка, Бога никогда не обижал, за что же Он меня так?
       Посидели мы с ним, слушал я его рассказ. Потом начал освящение. Прохожу по комнатам, совершаю каждение и читаю девяностый псалом. Есть у меня привычка, как только вижу в доме книги, обязательно подойду, посмотрю, что хозяева читают, чем интересуются. Присмотрелся я к его книжкам и обомлел. Такого собрания чернокнижных изданий в нашу новейшую эпоху я ни у кого ещё не встречал. Чего здесь только не было, и сборники заговоров, и белая и чёрная магия, практическая магия, сонники разных калибров, руководство по составлению гороскопов, короче говоря, несколько полок таких книг. Почему-то врезались в память и книги, распространяемые у нас кришнаитами в ярких глянцевых обложках. И книжки, было видно, не просто стоят, ими пользуются и весьма активно. Некоторые вообще, были затёрты наподобие старых учебников.
       - Отец, говорю, это чьё «барахло»? 
       – Моё, отвечает.
       - А зачем оно тебе? - спрашиваю.
       - Интересуюсь.
       Прервал я освящение, и ставлю условие. - Дом с таким багажом вражьей литературы освящать не стану. Тот мне в ноги, и чуть ли не в крик: - Освяти! Сил никаких нет, не могу в доме жить, душа наизнанку. - Ты сперва эту чертовщину сожги, потом снова к себе зови. Зачем мне пред Богом, комедию-то ломать? Предлагаю ему: - Давай так, я тебе дом освящаю, и книжки мы с тобой сразу же в церковь уносим. У нас за храмом печка, в ней всю эту гадость и сожжём. 
       - Батюшка, а может так, ты освящаешь, а я завтра утречком их сам принесу. Стоит человек перед тобой на коленях. Глаза сияют, и видно, что верит в то, что говорит. Ну что же я буду с ним торговаться, ведь взрослый же мужик. – Ладно, продолжим, но завтра ты всю свою вредную макулатуру ликвидируешь. И помни, ты обещал.
       Ничего он, конечно же, на следующий день не принёс, так и остался при своих интересах. Встретились мы с ним в городе. Спрашиваю его: - Зачем тебе всё это? – Не понимаешь ты, отвечает. Вот я простой слесарь, на заводе по восемь часов у станка пашу. И кто я? Да никто, червь, меня  каждый начальник обидеть норовит, а магия мне силу в руки даёт. Ты меня обидел, а я на тебя болезнь наслал, или беду на твой дом. Про меня начальство уже знает и не обижает, бояться. Кулак показывает: вот они где у меня, миленькие. И соседи опасаются, никто мне жить не мешает, даже пацаны по ночам у меня под окошками не орут. А ты власти меня хочешь лишить? Не выйдет.
       Стал я потом о нём справки наводить, и мне рассказали, что, оказывается, этот папа хотел свою любимую дочку научить всему тому, что уже сам умел. А ребёнок, чистая душа, восстал против желаний отца. Что тот только не делал, и просил, и угрожал, а девочка, ни в какую. Может, Господь и забрал эту светлую детскую душу, пока ещё не растоптал папа в ребёнке Божие начало и не заставил дитя служить врагу? Вот тебе и «за что, Господи»!?
       А в прошлом году пришлось мне Олегова внука крестить. Вздрогнул, увидев в свидетельстве знакомую фамилию, поменяли бы они её, что ли. – Слушай, спрашиваю отца мальчика, так ты внук нашей Нины Петровны?
       – Точно.
       Я обрадовался: - Как там отец твой поживает? 
       - Отец последнее время, болеет, с лёгкими у него что-то. Мы думали простуда, а его по-настоящему скрутило, уже почти не выходит.
       - Вот что, брат, передай ему от меня поклон, да скажи, что нужно нам с ним один вопрос разрешить, он в курсе. Пусть меня к себе позовёт. А что, думаю, пускай он католик, правда католик только по крещению, веры в нём, скорее всего, никогда и не было. Но в дни болезни человеку свойственно пересматривать свои взгляды. Причастить я его, понятно, не причащу. Но исповедь-то его принять смогу. Должен же он в смерти матери покаяться, да и за медь эту, будь она неладна, тоже.
       Но пригласили меня только через месяц, на отпевание. Пришёл к ним домой. Посмотрел, красивый дорогой гроб, и лежит в нём древний-древний седой старик. Говорят, красивый был мужик, младше меня, кстати. А от мужика того ничего и не осталось, маленькое скорченное тельце. За каких-то восемь месяцев скоротечная чахотка сделала своё дело. Причину появления болезни врачи установить так и не смогли.
       Я отпевал его по особому для таких случаев чину. Над католиками и лютеранами имеем мы право совершать молитвенное чинопоследование перед погребением. Правда, это не отпевание в чистом виде, и во время молитвы имя усопшего ни разу даже не упоминается. Человека погребают, а его родственники, или единоверцы, должны впоследствии ехать в свои храмы и при оказии, заказывать там у себя соответствующее поминовение.
       На выходе мне его родственники сумочку вручили: - Помяни, батюшка, нашего покойничка. Сумочку я взял, иду по улице и понимаю, что не смогу я его поминать, кусок в горло не полезет. Каюсь, не смог я ему Нину Петровну простить. К счастью пересёкся со знакомыми строителями из Узбекистана. Вот им я эту сумочку и отдал. Пускай люди поедят, не выбрасывать же продукты, правда?
       Сегодня наш храм красавец. Ещё год-второй и мы его, пожалуй, с Божией помощью восстановим. Вечером идёшь домой, прикроешь калитку, перекрестишься на храм, а уйти не можешь, всё стоишь, любуешься. И земля вокруг преображается, одних только цветов вон сколько. И люди рядом с нами тоже построились, каких только коттеджей в округе не увидишь. 
       А там, где раньше была школа восьмилетка, тоже дома стоят. И ведь, как в воду смотрел отец Павел. На самом деле тот самый сельсоветчик построил-таки рядом с главным алтарём хлев для свиней. Наша староста, рассказывает. - Иду я мимо его дома, смотрю, а он у себя на участке хлев соорудил, и рядом в загончике уже хрюшки бегают. Я их как увидала, так и оторопела, сбываются слова батюшки Павла. Действительно, сельсоветчик свинарник прямо напротив алтаря устроил. Стою и смотрю на них в ужасе. А здесь он и сам подходит, ничего не говорит, только на меня уставился, да за моим взглядом следит. Сперва на меня смотрел, потом на свиней своих и, чувствую, тоже вспомнил. Ни словом мы с ним тогда не обмолвились, а на следующий день он свиней зарезал.
       Соседей его, тех богатых людей никого уже нет. Хозяев кого отстрелили, кто сам помер, да и от самих семей почти никого не осталось, а кто остался не живёт, а мучается. Стоят громадины домов с тёмными окнами, в напоминание лихих 90-х. Я хорошо знаком с их потомками, всё в храм зову. Они со мной не спорят, и головами согласно кивают, но к Богу не идут. Видно по грехам родительским что-то у человека в душе атрофируется, то, что, по идее, должно отвечать за связь с Богом. И всё, инвалид человек. И ручки есть, и ножки есть, а души нет. 
       Недавно служили мы с одним батюшкой у нас в храме литургию. Он причащал, а я исповедовал. Подходит ко мне девочка лет десяти, так бойко исповедуется, не ребёнок, а чудо. Когда народ стал причащаться, и приняла она частицу даров, то на наших глазах произошло нечто ужасное. Девочка запрокинула голову и закричала, словно приняла не дары, а расплавленное олово. Ребёнок резко отпрыгнул влево от Чаши и выплюнул дары на руку. А потом, размахнувшись, словно они продолжали жечь ему ручонку, бросил их на пол. Не буду рассказывать, как и с каким сердцем, ползая по полу, собирал я эту частичку.
       После службы одна из наших прихожанок, подвела ко мне эту девочку. - Батюшка, это я её привела. Она внучка Нины Петровны и племянница того самого Олега, что тогда у нас медь украл, и носит ту же самую страшную фамилию. Только папа у неё вообще не крещён. Девочку в церковь не пускают, я сама её потихоньку привожу. Вы уж её простите.
       Посмотрел я на эту маленькую фигурку, после происшествия с дарами, ставшую кажется, ещё меньше. – Что, спрашиваю, дружочек, больно было? – Очень больно, батюшка. Потом поднимает на меня глазки, такие хорошие, и продолжает: - Только я всё равно буду в храм приходить, и причащаться буду. Я в храм ходить хочу, и чтобы когда причащаюсь, не было больно.
       - Конечно, дитя, приходи. Наш храм тебе не чужой. В нем ещё твою бабушку хорошо помнят. Приходи и становись на её место. У тебя всё обязательно получится. 
       Уже после всех служил заупокойную литию и думал: Нина Петровна, я уж боялся, что твоё деревце совсем засохло, а оно расточек дало. Правда, ему после всего, что было, неимоверно трудно и больно, ты поддержи её там своими молитвами. Давай уж, что ли, вместе трудиться.

       «Письмо».
       Это было так давно. Господи, какой же я старый. Помню, как в один из воскресных дней к нам в храм, уже после службы, зашла молодая высокая девушка. Не могу назвать её красавицей, и в тоже время, черты её лица располагали к себе. В глазах читалась внутренняя свобода и раскованность. И ещё, сразу было понятно, что она нерусская, хотя и славянка.
       - Я Зорица Андрич из Сербии. Мой отец работает в Москве, а мы будем жить у вас в посёлке. Теперь я буду приходить к вам в храм, а вы, батюшка, будете моим духовным отцом. 
       Этот абсолютно безапелляционный тон, эти резко очерченные тонкие губы, растянувшиеся в широкой улыбке. Да, в этом была вся наша Зорица. Совершенно и во всём свободный человек. Она не задумываясь, могла позвонить тебе ночью и задать вопрос, который вполне можно было бы разрешить и днём. Причём, ей и в голову не могло придти, что она делает что-то не так. И что её поступки могут вызывать, у кого бы то ни было, раздражение или досаду.
       Зорица раньше довольно серьёзно занималась баскетболом и играла за молодёжную сборную своей страны, а сейчас, пока её отец работал в Москве, училась на журналиста.
       Понятное дело, что девушка с таким непосредственным отношением к жизни, вскорости перезнакомилась, наверное, со всеми сербами, работавшими в Москве и учащимися в Троицкой семинарии. О ком не спросишь, все ей хорошо знакомы, и даже закадычные друзья. Причём, для друзей она была абсолютно открыта, и готова была поделиться всем, что имела в личной собственности. А поскольку имела она немного, то и делиться ей пока ещё было нечем, за исключением внимания и сердечного тепла. Хотя, согласитесь, сегодня этого, как раз-то, чаще всего и не хватает.
       Зорица очень любила свой родной Новий Сад. Рассказывая о нём, она воодушевлялась, её глаза начинали блестеть, а голос неизменно переходил на верхние тона от восхищения его улицами и домами, а самое главное, мостами. Но мы, всякий раз, как только начинался рассказ о Новем Саде, старались перевести разговор на другую тему, потому, что как только дело доходило до мостов, Зорица начинала плакать в голос. Потому, что знаменитых мостов через Дунай в Новем Саде тогда уже не было. А сама девушка вспоминала, как они со сверстниками выстраивали из самих себя живой щит, чтобы спасти эти самые мосты. Но ничего не получилось, и на её глазах американские самолёты бомбили её детство. 
       Живя в нашей стране, сербская девчонка обрела новую родину. И особенно она не уставала восхищаться нашими святынями. 
      – О, Лавра! О, преподобный Сергий! И таких «о!», из её уст, да ещё с могучим сербским акцентом, исходило безконечное множество.   
      В вопросах веры Зорица была носителем какого-то абсолютно детского мировосприятия. Она никогда не задавалась скептическими вопросами, всё, что она видела, или, с чем сталкивалась, казалось ей истиной в последней инстанции, а её делом было - радоваться. И она радовалась.
      - Батюшка, - говорила она мне, - у вас в России всё так…, - и она пыталась подобрать то слово, которое могло бы вместить в себя всё её восхищение нашими святыми, подвижниками, и просто верующими людьми. Но из всех слов, что хотелось ей высказать, оказалось, что кроме как «прикольно», у неё ничего больше не находилось. Всё у неё было «прикольно». Возвращается из Дивеева, впечатлений столько, что и говорить не может.
      – Зорица, тебе понравилось в монастыре? – Ой, батюшка, слов нет. Она делает жест руками, закатывает глаза и произносит свою знаменитую фразу: - В Дивеево всё так «прикольно»! Приезжал при ней к нам служить на престол наш владыка. Зорица внимательно ловила каждое слово из его проповеди. А за праздничным столом ухитрилась угостить святителя сербским блюдом из фасоли. Потом она ещё долго вспоминала разговор с ним и неизменно заканчивала свой рассказ словами: - Наш владыка, у неё получалось «владика», такой «прикольный»!
       Понятно, что и сама Зорица старалась рассказать нам о своей родине, её святынях. И чаще всего она называла имя святителя Василия Острожского. – Мы, сербы, почитаем его как вы почитаете преподобного Серафима. Он очень любил людей. Батюшка, как я хочу, чтобы ты побывал у нас в Черногории у святителя Василия .
       Как-то после очередной поездки домой, Зорица привезла нам фильм о великом святителе. Правда, фильм был на сербском, и поэтому она, как могла, его переводила. Меня поразили такие кадры. Не помню, уж по какой причине, возможно в связи с недавней войной, мощи святителя провозили крестным ходом по сербской земле. И вот показывают: лошадь. На лугу пасётся лошадь, а мимо на автомобиле везут святые мощи. Лошадка прекращает щипать траву, тревожно вытягивает шею в сторону передвигающейся автоколонны, и вдруг срывается с места и галопом скачет за мощами. Машины ускоряют ход, а лошадка всё скачет и скачет.
       Это кадры, что успели отснять создатели фильма, а вообще, рассказывали: бывало, за мощами вслед увязывались стада рядом пасущихся овец и коз. Животные чувствовали святыню и не хотели уходить от неё.
       Зорица прожила с нами несколько лет. За это время она получила высшее образование, успела поработать в Москве, а потом, всё же, засобиралась домой. Прощаясь, она подарила нам большую икону святителя Василия. Обняла меня одной рукой, другой, размазывая слезы на щеках, и сквозь всхлипывания проговорила: - Так жалко уезжать, я уже полюбила всех вас. – И потом, глядя на меня сверху вниз, добавила: - Батюшка, ты такой «прикольный». Приезжай к нам в Сербию, я буду молиться, чтобы ты побывал у святителя Василия.
      Все эти годы образ Василия Острожского висел у меня в алтаре. Иногда, глядя на него, я вспоминал нашу Зорку, и молился о ней. Где ты сейчас, добрый друг, как сложилась твоя судьба?
      И вот в мае звонок. Звонит верующая женщина, моя хорошая знакомая: - Батюшка, мы здесь с друзьями подумали, и решили, что тебе этим летом нужно будет обязательно съездить в Черногорию. Есть возможность. Ты там и по святым местам поездишь, о нас всех помолишься, да и отдохнёшь. Так что - матушку «подмышку» и вперёд.
      Вот так-так, да я уже не помню, когда в Москву-то последний раз ездил. А тут Черногория. Во-первых, далеко, а во-вторых, я за границей ни разу не был, страшновато. А как здесь без меня приход останется? Да и где я столько денег наберу, чтобы нам с матушкой по Европам путешествовать? Поэтому, я, естественно, отказался. И, хотите, верьте, хотите – нет, но пошла такая «бомбардировка». Чуть ли не каждый третий разговор с людьми, и даже незнакомыми мне, сводился, в конце концов, к Черногории. Всё, свет клином на ней сошёлся. Да, что же это за такое!? Пришлось лезть в интернет. Открываю святыни Черногории, и первой строкой – святитель Василий Острожский. И я всё понял.
      Набираю номер моей знакомой: - Маша, я согласен.
      Чёрные Горы – удивительно красивая земля. Море, прозрачное, как стекло, непередаваемо прекрасного цвета. Солнце и люди. Если и существует рай на земле, так это в Черногории. Мы летели на «деревню к дедушке». Я поначалу думал, что лечу в один город, а меня привезли совершенно в другой. Как хорошо, что нас встречали. Мужчина и женщина. Женщина размахивала листком бумаги с нашей фамилией. Люди нам совершенно чужие, но встречали, словно старых друзей. Оно и понятно, мы же православные. 
      Никогда и нигде нас так не принимали, как в этом доме в посёлке Светый Стефан. Мы с матушкой никак не могли понять, почему к нам скромным сельским священникам так отнеслись? Может, нас с кем-то спутали? Я попытался было осторожно разведать, но в ответ мне только улыбались и успокаивали: - Всё в порядке, батюшка, мы ждали именно вас. И начались поездки по монастырям и храмам. И каждая поездка становилась для нас откровением и сопровождалась очередным чудом.
     Ну, представьте, нас заводят в совершенно пустой храм, открывают раку, и перед нами мощи святителя Петра Цетиньского, а на них сверху - десница Иоанна Крестителя. К нам подходит монах, и ничего не говоря, вручает акафист Предтече Иоанну на русском языке. И мы с матушкой вдвоём служим молебен. Когда в Москву привозили эту святыню, люди сутками стояли только для того, чтобы приложиться к ней, а нам, пожалуйста, хоть весь день. Только молитесь, не умолкайте.
     Нас всё удивляло в Черногории, и особенно сами черногорцы. Мы подружились с нашим гидом и шофёром, и кормильцем, и, как про него сказала наша хозяйка Грета: «Милорад – это наше всё». Причём, не познакомились, а именно подружились. Крепкий сильный мужчина, инструктор по дайвингу, и ещё много по чему. Вылитый Эмир Кустурица. Кстати, когда последний бывает в Черногории, то неизменно заезжает к Милораду.
      Помню, как он рассказывал нам о чуде, произшедшем на его глазах с парализованной девочкой, исцелившейся возле мощей преподобного Симеона Дайбабеского. Рассказывает, и, умиляясь, плачет. Я поначалу думал, что Милорад сам по себе такой человек, но потом, познакомившись с другими сербами понял, что они здесь все такие. Да и как можно быть другим, когда живёшь в окружении таких святынь, а у тебя самого под боком пещерный храм, чуть ли не первого христианского века. Преподобный Симеон, монах из Острога, в начале прошлого века раскопал своими руками этот самый древний храм. А указание о том, что храм существует и его нужно обязательно найти, пришло во сне простому пастуху, некогда жившему здесь, и пасшему рядом с пещерой своих овец.
      Монах раскопал пещеру, устроенную крестом, с маленьким помещением пещерного храма, и остался в нём на всю жизнь. Уже в наши годы, когда обретали мощи преподобного Симеона и открыли его гробницу, то благовонный запах вдруг стал неудержимо распространяться и накрыл всю округу. В километре от входа в монастырь раскинулся корпусами алюминиевый завод. Так вот, благоухание от мощей перекрыло собой все производственные запахи. А люди не могли понять, откуда всё это, и только потом узнали.
     Мы вошли в пещерный храм, молодой человек, единственный, который там находился, разрешил нам самим открыть раку и приложиться к благоухающим мощам. Мы в абсолютном одиночестве стояли в древнем храме рядом с преподобным, и пели тропари. Русские и сербы, объединённые одной верой, одной историей, одной Любовью. И нам не нужен был переводчик, мы так легко понимали друг друга.
     И вот, наконец, Острог. Описать дорогу к монастырю словами невозможно, её нужно именно проходить, или проезжать, причём лучше всего двухэтажным экскурсионным автобусом. Только в нём, пробираясь по узкому серпантину, где разойтись, по-моему, возможно только двум встречным осликам, и непонятно каким образом проложенном на такой высоте, ты по-настоящему начинаешь осваивать Иисусову молитву, и творишь её не в тишине сердца, а на весь салон. Причём, точно так же рядом с тобой в унисон её орут и остальные попутчики. Всё-таки, ничто так не сближает людей, как совместная молитва.
     Наша встреча со святителем состоялась, и я понял, почему та лошадка всё мчалась и мчалась вслед за святым человеком. Всякий раз, вновь и вновь вставая в очередь к мощам, я вспоминал её бег, и думал, а у меня насколько хватит сил? И только после прочитанной над нами отцом Венидиктом молитвы возле мощей святителя, мы смогли расстаться с этим местом. 
     На обратном пути Милорад завез нас в женский монастырь в Рустово. Лучше бы он этого не делал, потому, что стоит он у меня теперь перед глазами, и всё тут. Вспоминается, как принимали нас матушки монашенки с послушницами – искушеницами. Столько внимания и тепла, я же ведь теперь всегда сравнивать стану.
     Монастырь, как и многие здесь храмы, стоит на вершине горы, с которой открывается необыкновенный вид на Адриатическое море. Тишина. Море, горы и птицы. И Бог. 
     Мы послужили молебен в новом деревянном храме, освященном в честь наших Царственных страстотерцев. После молебна сёстры рассказали нам, что этот храм, оказывается, был построен по благословению и попечением отца Илии. Он приезжал в Черногорию несколько лет назад, и его точно так же, как и нас, возил по святым местам всё тот же Милорад. Но приезжал он не один, а в сопровождении своих состоятельных духовных чад. Они проехали здесь по многим православным монастырям, посмотрели состояние храмов и монашеских келий. Результатом поездки стала значительная помощь Сербской церкви.
     А когда они приехали в Рустово, то батюшка неожиданно обратился к своим спутникам:
     - Братья, соберём наши карманные деньги и сделаем взнос на устроение в Черногории храма в память о русских страдальцах. Карманных денег и хватило на то, чтобы построить эту славную церквушечку. А после постройки храма один из благодетелей побеспокоился о его внутреннем убранстве. Во время освящения церкви митрополитом Амфилохием, из числа искушениц две сестры были пострижены в монашество с именами Ольги и Татианы.
     Уже прощаясь, я подошёл к матушке Ольге, совсем худенькой и воздушной на вид девочке. - Скажи, матушка, монахом быть тяжело? Она засмеялась, протестующее помахав руками:
     - Нет-нет, монашество - это радость! И улыбка во всё лицо, как у Зорицы.
     Когда одна из молоденьких матушек благословлялась, я взял её запястье и показал своей матушке: - Ты посмотри, какие у неё тоненькие ручки. На что моя вторая половина мне тихо заметила, что и у неё самой они не толще.
     Рассказывают, что здесь, недалеко от монастыря тренировалась группа альпинистов перед восхождением на Эверест. Сперва они должны были пройти местные подъёмы, затем продолжить тренировки на Монблане, а потом уже и штурмовать высочайшую вершину планеты. Две альпинистки как-то зашли в монастырь, да так и остались в нём на всю жизнь. Теперь они здесь штурмуют свой духовный Эверест.
     А однажды Милорад указал мне на остров Святителя Николая и сказал: - Я возил туда на лодке отца Илию. От острова Свята Стефана, вон туда. Видишь? Там на острове стоит маленький храм Святого Николая. Батюшка в нём молился, потом я отплыл от берега, а он разулся и опустил ножки в воду. Старец смотрел на меня и улыбался счастливый, как ребёнок. Никогда прежде он не входил в море.
     Нас там любят. Отец Хризостом, игумен маленького островного монастыря на Скадарском озере, бывший краповый берет, воевал вместе с нашими добровольцами за Сербию. Так вот, он всегда пребывал в полной уверенности, что все русские святые. Когда его потом, после начала туристического бума, вновь спросили: – Ты и теперь уверен, что все русские святые, и даже те, что сюда приезжают? Он, помолчав, ответил: - Да, наверное, кроме этих все остальные святые. А потом всё равно добавил: - эти тоже святые, только они этого, к сожалению, не знают.
     Отец Миленко из Котора, уже поздно вечером провёл нас в храм в честь евангелиста Луки и вынес из алтаря серебряный ковчег с большой мироточащей частицей его мощей. Мы прикладывались к мощам и не могли ничего понять, нас охватил необыкновенный восторг и одновременно радость. Мы не могли оторваться от ковчежца, всё, продолжая и продолжая прикладываться к святыне. Это было пиршество духа, мы были счастливы. Отец Миленко вдруг куда-то убежал, и мы услышали запись хора Троицкой лавры. – Отец Александр из Москвы подарил, - всё повторял батюшка, одновременно вместе с нами испытывая блаженный восторг. Он ещё что-то говорил, но мы не понимали его слов. Но зато отлично поняли, что русские и сербы братья во Христе, братья на веки. Они простили нам наше предательство. 
      Совсем недавно для того, чтобы отделить Черногорию от Сербии задумали провести по Черногории опрос: - Кто вы - черногорцы, или сербы? Один из уважаемых старейшин большой патриархальной семьи на вопрос детей и внуков, что им отвечать. Сказал: - Пишите, мы - Русские.
     Наш самолёт взмывал над морем и чёрными горами, мы возвращались домой. Нужно будет ещё осмыслить и уложить по полочкам, всё, что мы здесь увидели и услышали, найти подходящие слова и определения. Ведь здесь даже кошки отзываются на «мац-мац», а не как у нас - на «кис-кис», это точно, я проверял. А пока, я подобно апостолам на горе Фаворской только и могу, что лепетать какие-то обрывочные безсмысленные фразы.
     Зорица, милая-милая Зорица, спасибо тебе, за твои молитвы. Мы побывали на твоей родине, мы прикоснулись к твоим, а теперь уже и к нашим, святыням. Мы подружились с людьми Черногории, и даже приняли участие в праздновании Славы в одной из здешних семей.
     И если ты когда-нибудь спросишь меня: - Батюшка, тебе понравилось у нас? Я, наверно, только и смогу что безпомощьно ответить: - Зорица, у вас там так «прикольно»!

       «Машинка времени»

       С Сергеем мы познакомились, лет, эдак 15 назад, хотя может, и больше. Помню, мы ещё вместе с ним в Лавру ездили и там встретились с епископом Василием (Родзянко). Была Светлая Седмица и в Лавре вокруг Трапезной после службы ходили крестными ходами, вот во время такого хода мы и шли рядом с Владыкой. Я его в лицо хорошо знал, он в те годы по телевидению вёл передачи, а Серёжа телевизор не смотрел и, понятное дело, святителя не узнал.
       Я ему шепчу: 
       - Серёга, смотри, владыка Василий (Родзянко), бежим благословиться. Он меня по ходу пытается расспросить, мол, кто это?
       - Серёга, не отставай, я тебе после расскажу. Владыка, не смотря на то, что вокруг него были люди, сердечно благословил нас, и даже поговорил с нами. И Серёжа долго потом ещё вспоминал нашу поездку к преподобному Сергию.
       Сергей работал вместе со мной на одной железнодорожной станции, только я был составителем поездов, а он путейцем. Мы и познакомились с ним зимой в одну из ночных смен. Зима в том году была снежная, стрелки то и дело заметало, и их периодически приходилось чистить. Вот его к нам и прислали.
       Он уже слышал обо мне, что я человек верующий, и очень обрадовался встрече. Сам он тогда уже ходил в церковь, и старался не пропускать воскресных служб. В разговорах с ним я понял, что Серёга мало что знает о православной вере. И в тоже время, меня поражала в нём непоколебимая уверенность в том, что Бог существует, и что Ему есть дело даже до самого последнего человечка, пусть даже это будет какой-нибудь распоследний конченый пьянчушка. Мне было интересно: 
       - Серёжа, скажи, откуда в тебе такая уверенность, в том, что Бог есть?
       По началу, мне не удавалось из него что-либо вытянуть. Как правило, он старался отделаться от меня малозначащими фразами. И только после того, как наши отношения переросли в дружбу, он рассказал мне потрясающую историю. Серёга по природе человек простодушный. Внутри он настолько прост и незатейлив, что то, о чём он рассказывал, он не стал бы сочинять. Ему бы, просто, в голову не пришло так нафантазировать.
       Впервые он услышал этот голос, когда ему было всего шесть лет. Малыш стоял на лужке рядом с домом и отрывал жуку крылышки. Занятие так захватило ребёнка, что он даже и не понял, откуда прозвучал этот голос:
       - А ведь жуку больно.
       - Но жук ведь не кричит, что ему больно, возразил мальчик.
       И в этот момент я услышал крик, крик был столь пронзителен и страшен, что я заплакал, вспоминал Серёжа. С тех пор я уже никогда больше не мучил ни животных, ни насекомых. После этого голос исчез и не появлялся несколько лет. Я уже стал забывать о нём, и даже сомневался, действительно ли слышал его?
       Вновь он объявился, когда мне исполнилось девять лет. И задал мне вопрос:
       - Кем ты хочешь стать? И сразу же: - Я предлагаю тебе стать моим девственником. Мне хоть и было всего 9 лет, но я уже понимал, что мне нужна будет женщина, я уже думал о женщинах. И никаким девственником становиться не хотел.
       К тому времени мы с братом уже два года занимался боксом, и голос снова спросил меня. 
       – Хочешь, ты станешь чемпионом по боксу?
       – А, что я буду от этого иметь? Это в девять-то лет я уже был способен на такой вопрос.
       – Ты будешь много работать, малыш, достигнешь высот в спорте, твоё имя станет известно, но никаких богатств ты иметь не будешь.
       – Нет, ответил Серёжа, тогда мне это тоже не подходит.
       Я уже точно не помню, что ещё предлагал голос мальчику, но, ему было сделано ещё одно предложение. Серёга мог достичь высот, по-моему, во врачебном искусстве, но и от этого он бы не разбогател. А ему хотелось денег.
       – Понимаешь, наша семья жила очень бедно, ютились вшестером в одной комнате. Мы с братом занимались боксом, и если бы тренер нас не подкармливал, то мы бы элементарно голодали. Все мои мысли, уже тогда, ещё совсем маленького мальчика, крутились вокруг одного – где бы раздобыть денег. Наконец, голос спросил меня:
       - Чего же ты сам хочешь, мальчик?
       – Я хочу выиграть в лотерею машину.
       - Хорошо, ты выиграешь машину. Голос назвал мне точную дату, когда я выиграю в денежно-вещевую лотерею автомобиль «Москвич» стоимостью в семь тысяч четыреста рублей. 
       Это ещё были советские годы. Сергей к тому времени уже женился, и как у всякой молодой семьи, перед ними стал вопрос о собственном жилье. Его жена, женщина мягкая и кроткая, настраивала супруга:
       - Серёжа, нам нужно что-то думать о жилье. Ведь у нас скоро появится ребёнок, мы не сможем долго жить с родителями. В ответ она неизменно слышала слова:
       - Не волнуйся, дорогая, на следующий год я куплю лотерейный билет и выиграю машину. Мы возьмём деньги и купим кооператив. 
       Вообще-то, это такой нормальный ответ для идиота, но Серёжа не был идиотом. Хотя, представляю, что тогда о нём думала его бедная Катя.
       Серёжка понимал, что жена ему не верит, тогда он при Кате обратился к своему брату Косте, и просил его подтвердить, что он не разыгрывает её, и что его словам можно доверять. Костя в ответ только развёл руками, потому что и ему слова брата казались безумными.
       Когда Сергей выиграл в назначенный день машину и пришёл к жене с лотерейным билетом в руках, та обрадовалась, но тот факт, что муж предсказывал выигрыш, она не помнила. Не мог вспомнить об этом и брат. Их память оказалась вычищенной. 
       Много необычного ещё рассказал мой товарищ, но больше всего меня поразил его рассказ о путешествии во времени. Однажды голос предложил ему:
       - Хочешь ли ты побывать в другом времени?
       – Конечно, хочу, живо ответил Серёга. И сразу же подал заявку:
       - Я хочу увидеть своё будущее. Голос, если так можно сказать, замялся и отказал. Хотя потом Серёжа однажды упоминал, что впоследствии ему удалось видеть какой-то эпизод из будущего, но он предпочитал об этом не распространяться. 
       - Ну, если нельзя в будущее, то покажи мне моё прошлое. 
      - Ты не можешь быть в прошлом и настоящем одновременно. Выбери прошлое другого человека, и я покажу тебе его.
       - Покажи мне прошлое моего отца. Перенеси меня в то время, когда ему было пять лет.
       И я увидел себя проходящим сквозь стену деревянного деревенского дома. Вхожу и вижу - в доме все спят. Прямо передо мной маленькая кровать, а на кровати - маленький мальчик. Лунный свет падает ему на лицо. Мальчик не спит, и вовсю смотрит на меня широко открытыми глазками. В них нет страха, а только удивление и восторг. Ты представляешь, я стоял и смотрел на маленького мальчика и понимал, что это мой отец. Мне очень хотелось обнять и расцеловать этого мальчика, но я не решился нарушить тишину. Ещё хотелось с ним о чём-нибудь поговорить, но о чём? Мы просто смотрели друг на друга, и нам было хорошо. Потом я прошёл дальше, и, выйдя через противоположную стену, очутился в своём времени.
       После этого случая, приходя в дом к отцу, мне всякий раз хотелось рассказать ему о нашей встрече в его детстве, но я не рисковал заводить разговор на эту тему. Я помнил реакцию жены и брата на мои слова о лотерейном билете, они же тогда реально думали, что я болен.
       Время не стоит на месте, и я вслед за женой пришёл в Церковь. Общение с этим «некто» никогда не позволяло мне усомниться в существовании высших сил, просто для того, чтобы придти в Церковь, человеку нужно созреть.
       Как-то разговорились с отцом о Боге. Я стал доказывать ему существование Творца, но отец неожиданно прервал меня и сказал.
       – Нет – нет, мой мальчик, никогда в своей жизни я не сомневался в том, что Бог есть, потому, что я Его видел. Я видел Бога в далёком детстве, мне было тогда всего пять лет. Просто, раньше я об этом никому не рассказывал. Была ночь и все уже спали, но я вдруг проснулся и увидел, как прямо передо мной из стены выходит старец с белыми длинными волосами, и такой же бородой. Он подошёл ко мне и стал внимательно меня рассматривать. И ты знаешь, в его глазах было столько любви, что мне захотелось вскочить и прижаться к нему. Потом он пошёл дальше и ушёл в противоположную стену. Я знаю, это был Бог, и никогда я больше не видел в человеческих глазах столько любви и участия. 
       - Как мне хотелось закричать: «Отец, а ведь это был я»! Но чтобы он тогда обо мне подумал? Что я сумасшедший?
       Не берусь судить о природе происхождения этого голоса. Серёжа уверен, что это был кто-то из числа светлых сил, потому, что со временем он предупредил, что, если Серёга не захочет, то больше он к нему не придёт. От бесов так легко не избавиться. Не знаю, но есть во всём этом рассказе некоторые смущающие меня обстоятельства. И одно из них то, что голос не стал показывать Серёже будущее. Голос мог моделировать будущее мальчика, но не повёл его в это самое завтра. Может, его знание о завтрашнем дне ограничивалось каким-то пределом?
       То, что существует знание о будущем, не секрет, для Бога нет времени. Просто, для кого-то вход в эту область открыт, а для кого-то, нет. В неё не входят обычные люди, такие, как мы с вами, и не входят бесы. Бесы не касаются будущего, если не закладывают его в дне сегодняшнем. Они реально не могут заглянуть далеко вперёд. 
       На днях смотрел фильм о подобных путешествиях во времени, сейчас у нас, в связи с ростом интереса к оккультизму, таких передач много. Так вот все подобные видения ограничивались только событиями из прошлого.
       К будущему причастны святые и ангелы. К будущему причастны и монахи. И это, я думаю, оправдано, ведь они живут совсем иной, по сравнению с нами, жизнью. И ещё, известны факты явления ангелов и святых среди диких, по нашему мнению, народов Сибири и Алеутских островов. Эти факты принимались даже такими известными святыми, как святители Филарет и Иннокентий Московские. Так святитель Иннокентий узнал от ангелов через некрещеного алеута всю свою будущую жизнь.
       Кстати, помню, как приехал к отцу Власию в Пафнутьев-Боровский монастырь. Для меня было важно получить из уст праведного человека благословение на то, чтобы кардинально изменить образ жизни, и стать священником. Я приехал узнать о себе волю Божию, хотя и не хотел становиться священником, по крайней мере, в тот момент. Когда-то, очень давно, в юности, я действительно, мечтал о священстве, но время прошло.
       Старец, велел мне немедленно ехать к Владыке и дать согласие. И тогда я, чувствуя себя неготовым, стал просить его об отсрочке на пять лет. Но он не разрешил, тогда я стал просить год, он вновь не разрешил. Я уже буквально канючил, ну хотя бы до нового года, но, отец Власий был неумолим. Ехать, и немедленно.
       Что мне оставалось делать? Поехал. Владыка меня тогда принял, внимательно выслушал и …отказал. Честно сказать, я был ошеломлён. Он меня не вспомнил. Только что мне было сделано предложение стать диаконом, и вдруг, всё отыгрывается назад. И никто из тех, кто был тогда с Владыкой, не мог меня вспомнить. Я пересказывал подробности разговора, состоявшегося всего две недели назад, его обстоятельства, свидетелей, но они всё напрочь забыли. События, происшедшее тогда со мной, стали для меня таким потрясением, что домой я уже вернулся больным.
       Прошло пять лет, тех самых пять лет, которые я когда-то выпрашивал у старца, и мне, даже не спрашивая моего согласия, неожиданно назначают дату рукоположения в диакона. И вот ведь что поразительно, меня начинают узнавать те, кто пять лет назад, не мог вспомнить ни меня, ни сделанного мне предложения. Что же тогда произошло? Может быть, меня разыграли? А, собственно говоря, кто я такой, чтобы меня разыгрывать? Старец ошибся? Но он даже указал мне место, где я буду служить, что впоследствии и подтвердилось. Возможно, мне позволили окончить богословский институт. 
       Получается, что старец видел волю Божию, но не увидел временных границ, в какие она должна была состояться? 
       Пишу, а на память приходит ещё один диалог. Тогда он мне был непонятен и неприятен, но с высоты опыта дня сегодняшнего, я уже по-другому отношусь к нему.
       Как-то, ещё задолго до моего рукоположения, приехал в Троице-Сергиеву Лавру и решил сходить на исповедь в надвратный храм. И вот наступила моя очередь, подошёл к незнакомому мне молодому монаху. Он внимательно слушал мою исповедь, время от времени поднимая на меня глаза, и вдруг неожиданно спрашивает:
       - Ты священник? 
       - Нет, и я замолчал.
       - Ничего-ничего, продолжай.
       Я вернулся к прерванным мыслям и продолжил исповедь. Но ещё через какую-то минуту он вновь повторил свой вопрос, или, скорее, заявил полуутвердительно:
       - Ты священник.
       - Нет, батюшка, ответил я ему, досадуя на то, что он вновь не по делу прерывает меня.
       Уже в конце моей исповеди, когда монах накрывал меня епитрахилью чтобы прочитать разрешительную молитву, он даже с каким-то недоумением, словно возражая кому-то, в третий раз задал мне всё тот же вопрос:
       - Ты действительно не духовное лицо?
       Сейчас-то я понимаю, что, исповедующий меня монах, возможно, сам того не осознавая, вошёл каким-то образом в ту самую область знаний о будущем. Но будущее в его представлении совпадало с настоящим. Может быть, он видел меня священником, даже с какими-нибудь элементами облачений? Не могу сказать, как приходит это знание, но то, что оно приходит, это, несомненно.
       Однажды я и сам увидел себя в будущем. Дело было в Липецке. Я переодевался у себя в рабочем кабинете. На улице было холодно, и я надевал на себя телогрейку и чёрную овчинную шапку ушанку. Мой взгляд случайно краешком скользнул по большому зеркалу, и я остолбенел. На меня из зеркала смотрел я, но только в рясе и чёрной камилавке. Видение было мгновенным, но настолько отчётливым, что навсегда осталось в памяти.
       И в тот миг я вновь вспомнил о своей сокровенной юношеской мечте. А, может, мне тогда о ней специально напомнили, чтобы не забывал?

       Мне сегодня привезли сало из родной Беларуси. Такое сало, что невозможно  оторвать от него глаз. Правда, я ограничился только тем, что вдохнул в себя замечательный запах приправ, исходящий от этого чуда с мясными прожилками. И всё, честное слово.
       И вот какой вопрос сейчас меня мучает. Можно ли здесь проводить аналогию с тем, что говорится о вожделенном смотрении на женщину. Ты смотришь на лицо противоположного пола и вожделеешь. Понятно, это есть грех. А если ты смотришь в пост на замечательный кусочек сала и любуешься им, то это что, тоже грех? или можно, всё-таки, сослаться на удовлетворение  эстетических потребностей?  Наслаждаются же японцы цветением сакуры. Поделился своими размышлениями с матушкой.
       В ответ на мою гастрономическую поэзию меня обвинили в гортанобесии.  Грустно, в России никогда не понимали поэтов. 

      «Отцы и дети».
       Есть у меня хороший товарищ. Трудяга, никогда без дела не сидит. Летает на север, качает газ вахтовым методом: месяц там, месяц здесь. Как домой возвращается, так всё чего-нибудь строит, то гараж, то дом. У него трое детей. Две дочки уже выучились, и ещё малыш – поскрёбыш, в третий класс ходит.
       - Володь, говорю, сколько тебя знаю, всё ты чем-то занят, работаешь и работаешь. Уж не надеешься ли честным трудом разбогатеть? Володя смеётся: 
       - Нет, батюшка, какое там разбогатеть, это я всё за будущее боюсь. Мир в семье сохранить хочу. Хочу, чтобы все мои дети меня в своё время хоронить собрались, и чтобы никто из них потом мне на могилу не плевал. Вот ты сам посуди. Раньше как было? Наши родители старались нас вырастить, ну, ещё, выучить, а дальше уже, как сможешь, так и пробивайся. А сейчас так, вырасти дитя, выучи, замуж выдай, да ещё и жильём его обеспечь. Раз я старшей дочке квартиру в Подмосковье купил, значит теперь и средней должен.
       Младший ребёнок раньше с родителями жил, старость их покоил, а потом в родительском доме и оставался. А сейчас что получается, только и слышишь вокруг, как старики помрут, так старшие и начинают отчий дом делить, а младшего вон. Завещай я ему свою квартиру, так девки, глядишь, и знаться потом с ним не захотят. Так что, батюшка, чем больше детей, тем труднее среди них мир сохранить. Потому, пока в силах, и вкалываю. 
       Действительно, не знаю, как там в других местах, но у нас здесь, поблизости к Москве, это давно уже стало проблемой. Ещё моя мама мне рассказывала, как собрались они пятеро братьев и сестёр хоронить свою маму, тобиш, мою бабушку. Это было время начала 70-х., жильё у бабушки было казённое, да и вещички у старушки, сами понимаете, хлам хламом, только для дачи кому может, и годились. Вспоминала:
       - Сидим, говорит, возле гроба. Смотрим, заходят какие-то мужики. Берут молча комод и выносят его из дому, потом снова заходят и берут трельяж, потом стол. Мы сидим, смотрим. Ничего понять не можем. Подходят к нам, и начинают уже из-под нас стулья вытаскивать. Мы вроде давай возмущаться, да смерть матери, перевесила такие мелочи, тем более, что вместо стульев нам две лавки принесли. Потом оказалось, что один из моих братьев, пока мы плакали, кому-то эту мебель умудрился продать, и мамкины «гробовые» утащить. Только и успела я на память о маме ручку шариковую взять, да ножик, которым она хлеб резала.
 Разругались они тогда между собой на всю оставшуюся жизнь. Это хорошо ещё, что не подрались, а то ведь и такое случается.
        Однажды попросили меня освятить частный дом. Такой ладный деревянный домик. Хорошо сделанный, с любовью. Достался женщине дом от родителей, отец сам его рубил, собственными руками. Причём, интересное дело. Этот старик в своё время лет двадцать отсидел в сталинских лагерях. Прожил 95 лет, причём до последних дней, сохраняя не только бодрость и разум, но ещё и физическую силу. Рубить дом начал в возрасте 87 лет, а закончил в 90. Вот так, Господь «компенсировал» ему годы, проведённые в лагерях. 
       Во время освящения я всё ещё им любовался. Всё-таки, умели строить наши предшественники. Я сам, пожалуй, и будку собаке путную не сколочу, а здесь, в 90 лет самому такой дом отгрохать. Ну, мастер. Только с досадой замечаю, прямо над притолокой при переходе из веранды непосредственно в дом, поперёк красивой узорной дощечки и по верхнему брёвнышку над ней, идёт уродующий весь вид поперечный разруб. Спрашиваю:
       - Это не твой ли хозяин буянил?
       - Нет. Батюшка, я не замужем, одна живу. Это память о том, как мои братья дом делили. У меня двое старших братьёв. Оба давно живут своими домами, семьи имеют. Хорошо живут, зажиточно. Пока я за стариками ухаживала, они отцу обещали, что дом за мной останется, а они мне даже помогать присматривать за ним станут. Я же одна, а что баба без мужика, много ли наработает? Свой дом мужские руки требует. 
       А как отец преставился, Царство ему небесное. Так сперва один брат пришёл что-то забрал, а потом и другой, глядя на первого, прибежал, и тоже потащил. Они мужики хозяйственные, работящие у них ничего зря не пропадет. Говорят:
       - Раз тебе, Зинка, дом отцовский достался, так я вот эту малость себе заберу. А я - эту. Так почитай всё и вынесли. Остались только мои носильные вещи, да кровать со столом. И то, потому, что силой уже не отдала, мне же и самой на чём-то спать нужно. Была у меня пара гусей, хотела попробовать развести, так и тех утащили. «Зачем тебе, Зинка, гуси»?
       А тут, как-то, сперва один брат зашёл, а потом, гляжу, и второй, тут как тут. Стоят оба молчат, сесть-то не на что, все стулья ещё раньше унесли. Один мялся - мялся, а потом и выпалил:
       - Мой дом! А второй тогда: 
       - Врёшь, брат, мой!
       И заспорили между собой, словно меня и вовсе не было рядом, словно и отцу ничего не обещали. Спорят, кричат друг на друга, а потом и вовсе за грудки схватились. Драться стали до крови. Тут один и заметил, что в углу на веранде топор стоит, как они его раньше не унесли? Схватился он за топор и на брата. Тот только и успел под притолоку спрятаться, а первый и маханул что было силы. Да, слава Богу, притолока помешала. А то и не было бы у меня теперь братьев.
       - Ну, и как после, угомонились?
       - Да, вот, договорились полюбовно. Решили, что буду я им их доли за дом потихоньку отдавать. А что делать? Другого жилья у меня нет, да и по закону они право имеют. 
       Мы сейчас всё за многодетные семьи ратуем. Может это и хорошо, даже наверно хорошо, но бывает, такого насмотришься, что и думаешь потом: может лучше одного. Как стали мы храм восстанавливать, пела у нас на клиросе одна наша старенькая прихожанка, бабушка Клава. Хорошая такая была бабулечка, светлая. За ней числился старый домик, у нас в деревне, и к нему земли сорок соток. Нажили баба Клава с мужем пятерых детей. Супруг её раньше отошёл, а бабушка прожила лет так под 90. И решила она ещё при жизни разделить между детьми наследство. Каждому нарезала земли поровну, а дочери своей единственной, одинокой, завещала участок с хибаркой, в которой они с ней и жили. Потому что кроме дочери никто за бабкой не ухаживал.
       Как завещала, так и всё. Возненавидели братья свою сестру лютой ненавистью, а она в ответ искренне возненавидела своих братиков. И вот, что характерно, ну, кажется, дружите вы все вместе, это я про братьев, против сестры, ведь это она дом получила. Почему-то, в конце концов, оказалось, что и братья между собой переругались. Построили на своих участках дачные дома, размером, куда как больше материнского. Приезжают к себе на выходные и не разговаривают друг с другом. И самое страшное, детям своим не разрешают общаться между собой. А бабушка ещё жива, да только проведать мать почти не заходят. Во-первых, дочь их не пускает, а во-вторых, и на мать каждый обиду имеет, что не ему дом отписала.
       Просила баба Клава себя, после смерти, в церкви отпеть. Вроде как братья обещали исполнить материнскую просьбу, а как померла, так, и не то, чтобы забыли, а просто каждый задумался: 
       - А почему это я должен этим вопросом заниматься? Пускай сестра об этом думает, отпевание идёт заказывает. А сестра в это время размышляет:
       - Братья мои люди состоятельные, ничего страшного, если кто из них сходит в храм, да попа на дом пригласит.
       Понятное дело, что в церкви бабу Клаву никто из детей отпевать не собирался, это же лишние хлопоты: гроб нужно нести, людей просить. Кому это нужно? Да, только и домой никто звать не торопился. Съехался народ на похороны, большая семья, как собрались одновременно, так всю улицу джипами и перегородили.
       Думаю, что делать? Как же мне бабушку-то отпеть? Ведь в такой ситуации священник может придти в дом только, если его родственники пригласят. А у меня, как раз, на памяти такой случай. Служил я тогда ещё в соседнем городском храме. Разыскала меня одна знакомая женщина и чуть ли не кричит:
       - Батюшка, навещала сейчас подругу в больнице. Так там в соседней палате старик один умирает. Он, отченька, причаститься хочет.
       Я хватаю саквояж и бегом, машины у меня тогда не было, так что бегал по городу, как гончий пёс. Прибегаю в больницу, а это от храма километра за два. Весь в поту, поднимаюсь на четвёртый этаж, вваливаюсь в палату. Гляжу, лежит на кровати тот самый старик. Думаю, слава Богу, успел. Сейчас всё сделаем.
       Неопытен я ещё был. В спешке и не обратил внимания на то, что в палату подтянулись многочисленные дедушкины родственники. А они на меня – обратили. И, слышу, мужской голос: 
       - Батюшка, что вы, собственно говоря, собираетесь делать с нашим отцом?
       – Как что? отвечаю. Причастить его хочу, а если получится, то ещё и исповедовать. Умирает ведь человек.
       - Батюшка, скажите, пожалуйста, а кто вас сюда звал?
       - А вот, наша прихожанка, сообщила, что ваш дедушка отходит, причаститься хочет. Я и прибежал. Говорю, а сам начинаю понимать, что всё сейчас зависит от этого ещё молодого мужчины, сидящего напротив меня нога за ногу. Может он лишних расходов боится?
       - Вы не волнуйтесь, спешу я его заверить мне не нужны от вас деньги, за так всё сделаю. Наверное, это было неправильно, возможно, я своими словами его унизил. Мужчина в ответ посмотрел на меня с сожалением. Представляю, как я тогда жалко выглядел: потный, запыхавшийся. Вытираюсь рукавом подрясника.
       - Батюшка, улыбается краешками губ мужчина. Наш папа болен и за свои слова не отвечает, и здесь мне решать, приглашать вас или нет. Так что, пожалуйста, потрудитесь выйти вон из палаты.
       Вот и сейчас, приду незваным, а они меня снова вытолкают. Хотя, ведь не сектанты, верно? Должны же понимать. Короче, наши разведали, когда собираются бабушку выносить. Собрал я своих помощников и объявляю: 
       - Значит так, выходим за час до выноса. Я иду впереди, вы по бокам. Проходим в дом, самое главное не останавливаться, и ни с кем в разговоры не вступать. Пускай каждый думает, что это меня его брат пригласил. Пока разберутся, мы уже начнём, а при людях им неудобно будет меня выпроваживать. 
       Только собрались идти, заходит в храм дочка:
       - Батюшка, я пришла заказать по матери отпевание. Мы возликовали, слава Богу, идём на законном основании!
       Оказалось, что наша староста Нина, желая нас обезопасить, нашла дочь бабы Клавы и потихоньку сунула ей церковные деньги, на которые та и заказала нам чин отпевания. Молодец у нас староста, ей бы не приходом, ей бы городом командовать, да только больно уж человек порядочный.
       А думаете, среди верующих такой беды не случается? Случается. Да ещё как случается. На днях служили воскресную литургию. Вышел я на амвон, сказал отпуст, благословил людей и говорю краткое слово в конце службы. Смотрю на прихожан, и вижу, что две сестрички стоят, слушают меня, а у обеих глаза от слёз красные-красные. 
       Подходят они к кресту. Спрашиваю:
       - Что случилось? Почему плачете?
       - Батюшка, нас Коля, мой муж, рассорить хочет, жалуется старшая из сестёр. Оказалось, что их мама, опасаясь того, чтобы дочери после её смерти между собой не разругались, предложила им самим составить текст завещания. Как решат по обоюдному согласию, так и будет. У старшей дочери есть и своя квартира, и дом хороший, а у второй нет ничего, всю жизнь мыкается по частным квартирам. Вот и предложила старшая сестра отписать материнское наследство в пользу младшей. Да не тут-то было, Коля восстал. И так, бедный, разъярился, что прогнал сестру жены из дому. Запрещает жене общаться с сестрой и её детьми. Вот такая беда. А ведь и Коля наш прихожанин. Что делать? Да и его тоже понять можно: ну как расстаться с тем, что уже считаешь своим.
       И вот на фоне всего этого привычного негатива стал я свидетелем поистине замечательного явления. Явления, до удивления, наоборот. Не могу удержаться и не рассказать вам о нём.
       Помню, дожидается меня после службы старушка.
       – Батюшка, посоветоваться с тобой хочу. И прошу тебя, заступись за меня перед детьми. Снова, думаю, старого человека обижают. 
       - Матушка, слушаю тебя, чем смогу помогу.
       - У меня семь человек детей, хорошие они, добрые, любят меня неподдельно. Я последнее время всё одна в деревеньке жила, а теперь чувствую, что уже тяжело. Заехала ко мне старшая дочь, сказала я ей об этом, а та и предложила мне к ней перебраться. Домик мой она продавать не стала, говорит:
       - Если тебе у меня надоест, вернёшься назад.
       И стала я жить у неё, как барыня. Да только узнали об этом остальные дети и возмутились: 
       - А почему это мама будет жить у тебя, а не у меня? Или у меня? Короче все затребовали маму к себе. Что делать, как бы, не поссорились из-за меня мои деточки. Собрался семейный совет и на совете они решили так. Пускай мать живёт с каждым по году, переходя от чада к чаду по старшинству.
       Таким образом, прожила я у старшей дочери год и переехала к следующей. А те, что помладше, бояться стали, что не дойдёт до них очередь, помрёт мать. И потребовали они, чтобы срок моего проживания у каждого из детей сократился вдвое. Стала я переезжать уже каждые полгода. А теперь младший сын взбунтовался. Прибаливать я в последнее время начала, так он затребовал снова срок поделить, теперь уже до трёх месяцев. Очень хочет меня у себя видеть.
       Радостно мне от их любви, замечательные у меня и дети, и невестки, и зятья. Да только тяжело мне, батюшка, в такие годы, словно мячику, из города в город перекатываться. Сейчас я доживаю полгода у одной дочки и собираюсь ехать в другое место, уже невестка с внуком за мной приехали. Поговорил бы ты с ними, отец, пусть они меня пожалеют.
       Попросил я её родных придти в храм, поговорить. Пришли обе женщины, дочь и невестка. Я к их разуму взываю:
       - Мать пожалейте, пусть у одного кого живёт, загнали вы её. Стоят, плачут.
       А мне чудно, не встречал я ещё такой привязанности взрослых детей к старенькой матери. Каким же нужно быть человеком, чтобы вырастить детей и вложить в их сердца такую к себе любовь. Видно светлый она человек, и много тепла сберегла, раз продолжают они к ней тянуться.
       И так во мне от этой встречи всё возрадовалось, что не удержался я, обнял и расцеловал обеих женщин. Вы уж, простите за это меня, грешного.

«Пересечения». 
«как поверите, если буду говорить вам о небесном»? (Ин. 3.12)

         Я никогда не ездил к старцам. Имена слышал, знал людей, что считали своим долгом побывать и благословиться у подвижников. А я не ездил. Мне один знакомый рассказывал, как он приехал к покойному уже отцу Борису в Иваново, а тот ему и дал благословение. А вдобавок ещё и наказал: - Исполнить обязательно. Выслушал я моего знакомца и сделал для себя вывод:
       - Как хорошо, что я не мотаюсь без дела по старцам.
         Но однажды в один солнечный осенний день на меня неожиданно обрушилось предложение стать диаконом. Вот тут-то я и завертелся волчком. Ладно бы если я этого хотел, так ведь нет. Как раз-то наоборот. Только-только поступил в Свято-Тихоновский институт, мне учиться нужно, а здесь такое предложение. Можно было бы, конечно, и мимо пройти. Но ведь такими предложениями не бросаются. А вдруг это воля Божия? А я пройду мимо неё. Думал-думал, что делать? Ведь не жребий же тянуть, правда?
         И приходит мне в голову замечательная мысль: такой сложный вопрос может разрешить только старец. А где его взять? К тем, о ком уже слышал, прорваться нереально, а раз так, то к ним я и не поеду. Вот укажут мне обстоятельства такого подвижника, к которому я смогу попасть, то поеду, а нет – извините. И, по техническим причинам моё рукоположение отменяется. Никогда не забуду: довольный собой иду принимать ванну, а моя будущая матушка, тогда ещё ничего не подозревающая, просто жена, в это время с кем-то разговаривает по телефону.
         Лежу в ванной наслаждаюсь найденным решением и теплой водичкой. Входит супруга и говорит: - Звонила Н., представляешь, она побывала в Пафнутьев-Боровском монастыре. А в нём, оказывается, подвизается человек высокой духовной жизни, его имя схиархимандрит Власий, и многие почитают его за старца. Кстати, и попасть к нему несложно. 
         От неожиданности я чуть было не захлебнулся в этой самой ласковой водичке. Пришёл в себя, отдышался. Ничего не поделаешь, надо ехать, адрес указан.
         После ночной смены, имея в запасе два выходных дня, я поехал в Калужскую область. Не стану рассказывать как ехал, но добрался в монастырь что-то около пяти вечера. Это сегодня у дверей старца нескончаемая очередь, а тогда было проще, ну человек двадцать от силы. А я приехал, и вообще – никого. На двери кельи старца на гвоздике висит картонный треугольничек: «не заходить». Ладно, сел рядышком на скамейку, достал акафист Пресвятой и стал читать. Минуты через три дверь открывается и из-за неё выходит, как мне показалось, ещё совсем нестарый человек в подряснике и унтах, и с интересом смотрит на меня.
       – Что не заходишь?
       – Да вот же, батюшка, показываю на треугольник. 
       – Это не для тебя, радость моя, заходи.
          Батюшка разговаривал со мной, и одновременно облачался в схиму. Оказалось, он спешил на вечернюю службу. Мой вопрос разрешился в течение одной минуты, но мне от чего-то так захотелось побеседовать с ним, ещё хоть немного, и я напросился к нему на следующее утро.
          Пришли в храм, по-моему, святителя Митрофана, на втором этаже соседнего корпуса. На службе отец Власий почему-то не пошёл в алтарь, а молился вместе со всеми. Я стоял немного поодаль и краем глаза рассматривал старца. Я молился рядом с таким человеком, и мне было очень хорошо, просто от того, что он стоял рядом. 
          После службы и вечернего правила подумал, а где же я буду спать? Оказалось, что свободных мест не осталось. Ничего, решил я, одежда у меня тёплая, могу и в коридоре где-нибудь на лавочке подремать, тем более, что накануне ночь у меня была бессонная. Неожиданно подходит ко мне старенький монах с таким необыкновенно добрющим лицом и говорит:
       -  Тебе негде спать? Пойдём ко мне в келью, мой сосед уехал в Калугу и у меня есть место. Я поспешил за добрым монахом. Оказалось, что звали его отец Нил.
          Вот если можно было бы воплотить в чём-то материальном такое эфирное духовное начало, как доброта, так вот отец Нил и был её живым воплощением. Мы до четырёх часов утра проговорили с ним. А потом, я просто упал и уснул. Как сейчас я жалею об этом. Мы лежали каждый в своей кровати и разговаривали, словно мальчишки где-нибудь в пионерском лагере.
       – Ты знаешь? 
       -  А ты знаешь?
          На мой вопрос: Действительно ли отец Власий старец? Батюшка Нил ответил:
       -  Не знаю, но люди говорят, что да. Я ведь с ним раньше служил в одном храме, он был священником, а я – псаломщиком. Представляешь, он мне как-то подарил иконку Нила Столобенского, а ровно через 20 лет меня постригли в монашество в честь преподобного Нила. Так что я советую, ты исполняй, что тебе батюшка Власий велит. 
         Он был так прост и по-детски доверчив, что я и не заметил, как в какой-то момент стал разговаривать с ним менторски наставляющим тоном студента богословского института. Какой же я был глупец, целую ночь провёл рядом со старцем, и ничего не заподозрил. Всё хотел потом к нему приехать, посидеть с ним рядышком, да так и не собрался, а потом узнал, что отец Нил уже ушёл от нас.
         Я со знающим видом поучал его каким-то тонкостям по службе, а тот и взглядом не выдал в себе старого псаломщика. До слёз обидно, что уже не встречу его больше. Когда на некоторое время отец Власий уходил в затвор, то ведь люди пошли к Нилу, и он для многих находил нужное слово. Как он умел посмотреть человеку в глаза, как он растворял тебя в своём взоре.
         В то утро перед литургией он зашёл в храм, обошёл всех паломников. Каждого о чём-то спрашивал, дотрагивался до рук, лица, благословлял. И смотрел, каждому пристально смотрел в глаза, словно хотел вглядеться человеку в душу и оставить ней частичку своей любви.
         На следующий день молимся на литургии. Снова стою рядом с отцом Власием. И вдруг меня осеняет мысль: а ведь он всё, о чём я думаю, слышит. Мама дорогая, как же я стал усердно молиться! Во время службы старец стоял со склонённой головой и ни на кого, казалось, не обращал внимания. Заходили в храм люди, ставили свечки, писали записки, а он стоит, как столбик. Заходит пожилая женщина в привычной православной униформе: длинная юбка, бесформенная куртка тёмного цвета, башмаки на шнуровке и на высокой платформе, за плечами рюкзачок. 
         Вдруг батюшка сходит со своего места, подходит к этой женщине, и, не говоря ни слова, разворачивает её за плечи и выводит из храма вон. Потом точно такое же действие он совершил ещё с одной старушкой. Смотрю, заходит девушка в коротенькой юбочке в туфельках на шпильках. Девушка идёт по храму, и цоканье её каблучков звонко разносится вокруг. Ну, думаю, милая, сейчас ты вылетишь отсюда птичкой со второго этажа. Но отец схимник даже и глазом не повёл в её сторону.
         Только лет через десять я снова попал в этот монастырь. Очередь к старцу была уже фантастически огромна, но меня, как священника провели вперёд и поставили человек за десять до входа в его келью. Перед самой дверью старца люди снимают обувь, разулся и я. Думаю, а ведь сейчас батюшка посмотрит на меня своими глазами рентгенами и скажет:
       - Почему же ты так нерадиво живёшь, отец Александр? Что я тебе говорил тогда? Что ты мне обещал? Да ещё и выгонит, как тех старушек. И стало мне так страшно, что даже коленки затряслись. А потом и другая мысль:
       - Это ты человека испугался, а как же ты будешь перед Христом стоять? Его, почему не боишься? 
         К счастью батюшка меня не прогнал, и даже ни в чём не укорил. Меня он, правда, не вспомнил, но подарил иконочку Угличских святых. Долго я потом голову ломал, почему именно Углич? Но когда год назад наша дочь привезла к нам с матушкой на смотрины молодого человека из Углича, я сразу понял, что это наш будущий зять. 
         Вообще, я заметил, что люди высокой духовной жизни никого не обличают, и умеют быть требовательными только к себе, а о других предпочитают молиться. Таков закон любви. 
         Третий и последний раз я ездил в монастырь вместе с нашей старостой Ниной и её внуком Санькой. Мальчик в 11 лет заболел непонятной болезнью. Сперва его укусил домашний кот, а потом у него стала внезапно и резко подниматься температура свыше сорока градусов. Могла держаться час другой, а потом возвращалась в исходное состояние. И так повторялось в день по нескольку раз. Врачи уже разложили мальчика на маленькие кусочки, всего просмотрели, изучили, но так, ни к какому выводу и не пришли. Санька проболел полгода и дела его всё ухудшались. Нину я уже ни о чём не спрашивал. О состоянии внука говорили её печальные заплаканные глаза.
       - Слушай, говорю, а давай съездим к отцу Власию, попросим его молитв. На тебя уже смотреть невозможно.
         Только не сообразили и поехали 8 марта. И так к святому человеку не попасть, а нас угораздило собраться в монастырь в выходной день. Что делать? С такой температурой мальчишку здесь на несколько дней не оставишь. Подошёл к охраннику, попросил его помочь. Тот только развёл руками, смотри, мол, народу сколько, и каждый со своей бедой.
       -  Попроси людей, отче, может, пропустят. 
          Вышел я перед людьми, рассказал про мальчика и стал просить пропустить, решил, если нужно будет, то и на коленях просить буду. Только не понадобилось. Люди, что дожидались здесь уже по нескольку дней, пропустили. Сказали:
       - Раз батюшка просит, значит действительно надо. 
          В мире, где дело есть только до самого себя, православные не потеряли способность сострадать. И снова во мне эта мысль: любить может только тот, кто в смирении переносит страдания. В благополучии человек способен на подачку, а в страдании вырастает до самопожертвования. Чтобы действительно сочувствовать, нужно соучаствовать. 
          В келью Санька зашёл с родителями. Пока подходил к батюшке, тот посмотрел на него и сказал:
       -  Всё пройдёт, это возрастное. Взял кисточку и помазал ребёнку маслом нужные места. На всё про всё три минуты. Сам я к отцу Власию не пошёл, неудобно было его время занимать.
          Возвращаемся назад, Нина говорит:
       -  Раз святой человек сказал, что болезнь пройдёт, значит так и будет. В этот день у мальчика температура не повышалась вообще. На следующий день один раз поднялась до 38, и то только на полчаса. Через неделю приехали они к нам в храм и соборовались всей семьёй. С этого дня температурные волны полностью прекратились, а Санькины родители пришли в Церковь. 
        Настоящий подвижник никогда не трубит о себе. Народ сам его находит, а они люди скромные, и везде стараются быть последними и незаметными. Помню, приехали мы в Дивеево. Люблю приезжать туда в будние дни, когда людей поменьше. Подойдёшь к раке и застынешь возле мощей. И так на душе хорошо, стоял бы и стоял. Но, рано или поздно к тебе, как правило, подходит матушка монашенка и просит помочь в алтаре. Идёшь вынимать просфоры. Монастырь-то женский и священников в нём мало, а просфор много, и даже очень много. Вот и поминаешь живых и усопших, а что делать? Кто-то же должен эту работу исполнять. 
        В боковом алтаре нас тогда собралось священников человек шесть. Стоим, вынимаем частички. Имена записываются в большие общие тетради, и таких тетрадей там много. Просфоры подносят мешками, наподобие наволочек.
        Ещё перед поездкой в монастырь хотел исповедоваться. Когда священник служит один на приходе, то исповедь для него становится проблемой. Причащаться можно и без исповеди, а душу-то всё равно чистить нужно. До принятия сана я ведь тоже с грехами воевал, если можно, конечно, так сказать. Думал, что многое уже в себе поборол, могу жить спокойно и пожинать заслуженные плоды. Да не тут-то было. Чем дальше в лес, тем больше дров. Став священником увидел, что те страсти, что считались мной окончательно разгромленными, неожиданно стали вырастать из тоненьких росточков в толстенные стволы эвкалиптов. И я понял, что борьба, на самом деле, ещё только начинается. Потому и исповедь нужна священнику, как воздух.
        Думаю, кого бы из отцов попросить меня исповедовать. Все так усердно молятся, неловко людей от дела отрывать.
        Смотрю, заходит к нам в помощь старенький согбенный батюшка. Я подумал, что это кто-то из старичков, уже, будучи на покое, доживающих свой век здесь при монастыре. Встал он напротив меня, взял копие и тоже поминает. Только, поминал он медленно. Имя прочитает, вынет частичку, подумает, потом уже положит на тарелочку. Нет, думаю, отец, мы так с тобой каши не сварим, вон какие наволочки просфор подносят. В этот момент к нам подошёл ещё один молодой батюшка и стал помогать. И вдруг, старичок обращается к нему и говорит:
       - Накрой меня епитрахилью и прочитай разрешительную молитву.
       – Батюшка, Вы хотите, чтобы я Вас исповедал?
       – Нет, ты только прочитай надо мной молитву. 
          Пока молодой батюшка молился, я подумал:
       -  Попрошу я этого дедушку меня исповедать. Ему, наверное, даже приятно будет, что я к нему обращусь, а не к молодым отцам. Поэтому и говорю старенькому батюшке, так, слегка покровительственным тоном: 
       -  Отец, поисповедуй меня. Тот в ответ, молча, кивнул головой, и принял привычную позу исповедующего. Я встал на колени и стал каяться.
       -  Вот такой грех, говорю, меня больше всего мучает. Согрешаю, батюшка, помолись обо мне. Он помолился, посмотрел на меня сверху вниз и сказал:
       -  А ты брат, больше не греши. Отошёл я от него и думаю:
       -  Действительно, как всё просто, а ты больше не греши, и всё тут.
          Вдруг, из главного алтаря к старчику спешит целая делегация из местных служащих отцов и матушек алтарниц.
       – Батюшка Илия! Батюшка Илия! Мы Вас потеряли. Матушка игуменья велела нам Вас найти и подобающим образом принять. 
          С видимым сожаление старенький священник отложил копие, и последовал за ними из алтаря. Но прежде чем положить копие, он поднял на меня глаза, и вновь повторил:
       - Ты просто не греши, вот и всё
          Я смотрю вслед уходящему старичку и спрашиваю молодого батюшку:
       - Отец, кто это? 
       - Как?! Ты не узнал? Это же Илия Оптинский!
         Уезжал я из Дивеева в приподнятом настроении. Ехал к преподобному Серафиму, хотел душу почистить, и он свёл меня с отцом Илией.
        Хорошее место Дивеево. Приезжаешь туда, и, кажется, вроде ничего не изменилось, хотя на самом деле, всё там другое, и вода, и земля, и воздух. И понимаешь это только когда уезжаешь. Переехал какую-то невидимую черту, и всё. Всё другое.
Как велик может быть человек. Через преображение его души преображается и весь окружающий его мир. Прекрасна душа - радуется и природа. Когда это понимаешь, то перестаёшь удивляться, почему мы так загадили нашу землю. 
        Кстати, та страсть, в которой я тогда каялся перед отцом Илией, порой поднимает голову, но всякий раз на помощь приходит взгляд старца и его слова: «а ты, просто, не греши». И грех отступает.