alex_the_priest

К 65-й годовщине со дня казни в лагере Маутхаузен Дмитрия Михайловича Карбышева русского офицера и советского генерала
«значок»
Маленький квадратик три на три сантиметра, из металла цветом под бронзу. В квадратике лицо мужественного человека, рядом с лицом звезда Героя, и имя - Карбышев Д.М..
Когда-то этот значок был пределом моих детских мечтаний. Наша школа в Гродно носит имя генерала Карбышева. Не знаю как сегодня, но сорок лет тому назад, нас, учеников этой школы, за хорошую учёбу и соответствующее поведение награждали такими значками. Детская мечта, ведь на нём была выбита Геройская звезда, а мне мальчику из того времени тоже очень хотелось быть героем. Учился вроде бы и неплохо, но из-за моего вредного характера эта замечательная награда так и не нашла своего героя, то есть меня. Пишу сейчас и вспоминаю, что те, кто получал этот значок, носили его, и даже в старших классах не стеснялись прикалывать к одежде.
У нас при школе работал музей, в котором были собраны экспонаты о жизни легендарного генерала. Правда, мы, тогдашни пацаны, интересовались подвигом Дмитрия Михайловича совсем немного. Мы знали, что он, попав в плен, не поддался немцам и не стал предателем, и за это враги морозной февральской ночью обливали его водой до тех пор, пока тело генерала не превратилось в одну большую ледяную глыбу.
Конечно, в наших глазах это тоже подвиг, но нам хотелось, чтобы наш герой был лётчиком, или танкистом, чтобы он взорвал какой-нибудь штаб, или на худой конец, закрыл грудью амбразуру дота, а так, казалось, что в его подвиге чего-то не хватает, как сказали бы сегодня, «экшена маловато», со взрывами и автоматными очередями.
В школьном музее, как и положено, были свои экскурсоводы, мальчик и девочка. В моё время экскурсоводом был пятиклассник Саша. Маленький упитанный мальчик неизменно с красным галстуком на шее. Зрение у него уже тогда страдало, и Саша носил большие очки в роговой оправе. Очки постоянно сползали с его маленького крючковатого носика, похожего на клювик хищной птицы. Мальчику приходилось часто поправлять очки, и при этом потешно морщить носик. Про себя я звал его «совёнком».
«Совёнок» хорошо учился и занимал активную жизненную позицию, поэтому его грудь, одним из первых в классе, украсил замечательный значок. Но я часто замечал, что Сашина активность проявлялась ещё и в том, чтобы семеня маленькими ножками, вслед за высоченным завучем Сергеем Степановичем, нести его папку или портфель.
За время моей учёбы у нас в школе, как минимум, дважды, проходил слёт карбышевцев со всей страны. Приезжали ребята из Москвы и откуда-то там ещё. Было много флагов и пионерских галстуков. И неизменно, на всех митингах Саша – «совёнок» представлял нашу школу, начиная свои выступления словами: - Дорогие карбышевцы…, и заканчивая: - Мы, карбышевцы, клянёмся… Саша картавил, и поэтому у него выходило «кагбышевцы».
Никто из пацанов нашего класса не стал бы носить за Сергеем Степановичем его портфель, хотя нам бы он его и не доверил. Наверняка учинили бы какую-нибудь шалость. Сергей Степанович отвечал нам взаимной неприязнью, и считал своей обязанностью воспитывать нас при любой возможности. Он почему-то терпеть не мог, когда мы на его уроки приходили с часами на руках. Может это от того, что владельцы часов постоянно показывали на пальцах всему классу, сколько ещё у Сергея Степановича остаётся минут до конца его воспитательного процесса.
– Дьяченко, что гэта у тебя на руке? – Часы, Сергей Степанович. – А хто тебе, дурню, позволил носить часы? Цеглу (кирпич) тябе на руку, Дьяченко, а не часы. Снимай, и иди кидай их у помойное ведро. Под общий смех Дьяченко, или кто другой, шёл через весь класс, демонстративно снимал с руки часы и бросал их в ведро. Это было так смешно, что некоторые из наших сорванцов специально приносили на урок к милейшему Сергею Степановичу папины часы, чтобы потом под общий восторг швырнуть их в помойку.
Однажды, когда я в очередной раз увидел, как «Совёнок» несёт портфель завуча, у меня возникало острое желание подойти к «кагбышевцу» и дать ему хорошую затрещину. Вполне возможно, что во мне говорила зависть, ведь у Сашки был значок, а у меня его не было.
Наш директор, Василия Петрович, мечтал установить во дворе школы памятник генералу Карбышеву, и об этом, как об идее фикс, он говорил нам в течение многих лет. Мы постоянно всей школой зарабатывали на этот памятник. Собирали макулатуру, металлолом, выезжали на поля и убирали картошку, убирали мусор с окружающих школу улиц. Удивительно, но от этой работы не отлынивали даже Мишка Гемельсон, лодырь и фантазёр, со своим неизменным приятелем Ежиком Сауком. Да, и вообще, нам нравилось собирать металлолом, даже соревновались класс с классом, кто больше притащит. У нас в «Г» классе учились ребята с приводами в милицию, и вообще, такие, хулиганистые. Их заводила, здоровенный второгодник, Вовка Степанов, вдохновлял своих орлов: - Пускай каждый день, с утра до вечера, мы будем собирать металлолом, но обойдём всех. Так оно и получилось, эти целеустремлённые ребята из «Г» класса завалили школу всякой металлической дрянью, и потом ещё многие из того района, где стоит наша школа, приходили искать в этих кучах своё пропавшее имущество. Народ рвался к победе всеми возможными способами.
И, вот, наконец, был отлит большой бронзовый бюст, который и водрузили на постамент во дворе нашей школы к тридцатилетию победы над фашизмом. Генерала изобразили по грудь, волевое лицо, и глаза, смотрящие прямо перед собой. Он был весь устремлён вперёд, несмотря на то, что руки у него были связаны. Правда, рук автор не отлил, видимо не хватило нашего металлолома, но в общем замысле это угадывалось.
Размышляю сегодня о той эпопее с памятником и поражаюсь мудрости нашего директора, ведь он от нас не требовал клянчить деньги у родителей, он нас самих заставлял работать. Они все воевали, и наш директор, и Сергей Степанович, а на пиджаке у физика, в день открытия памятника я насчитал четыре ордена Отечественной войны. Директор мудро и ненавязчиво, закладывал в наше сознание образ генерала Карбышева, человека мужества и чести.
А мы тогда ещё были глупыми, нам хотелось похулиганить, посмеяться. Уже, как-то в мае, когда окна в классах весело распахнулись в предчувствии летних каникул, у нас во дворе возле памятника проходило какое-то мероприятие. То ли это был урок для малышни, то ли гостей принимали, точно не помню. Но помню, как Игорь Кирко, прицелившись, ловко метнул в памятник кусок мела. Мел угодил точно в голову генералу, и полый бюст отозвался на удар звуком, похожим на гудение набатного колокола. Кто-то из наших испугался такой дерзости, кто-то стоял и молчал, Игорька никто не осудил, правда, никто и не поддержал.
Мы тогда ещё много чего не понимали, и не представляли себе, как сложится наша жизнь. Мы были молоды и веселы, нам хотелось смеяться и радоваться жизни. А взрослая жизнь обещала быть интересной и манила нас к себе распахнутыми объятиями.
После окончания школы мы разбежались в разные стороны, кто-то пошёл учиться, кто-то работать. Со временем связи потерялись, и я долго ни о ком ничего не знал. Только однажды, уже после развала Союза, приехав к родителям, и включив телевизор, увидел Сашку «совёнка». Он шёл вслед за очень большим начальником и нёс его папку. - Вот это здорово, - обрадовался я, - значит, всё-таки Сашка чего-то стоит, раз такой человек обратил на него внимание.
Прошло много лет, как мы окончили школу, я к тому времени уже стал священником, и однажды меня пригласили к умирающему старику. Вернее пригласили моего духовника, отца Павла, а он взял меня с собой. Старика звали Василий Иванович. - Слышь, Сашка, чисто как Чапая, - говорил батюшка. - Я тебя специально с собой взял, «Чапая»-то я давно знаю, но хочу, чтобы он тебе свою историю рассказал, полезно будет послушать.
«Чапай» сидел на диване в бедно обставленной комнатушке. Он был стар и немощен, и, тем не менее, в его словах и осанке ещё ощущалась сила. Свой рассказ он начал с того, что попал на фронт ещё в 42-ом. Был командиром отделения автоматчиков. Ему везло, он провоевал почти два года и практически ни разу не был ранен. Участвовал в форсировании Днепра, его отделение одним из первых закрепилось на противоположном берегу, и до подхода основных сил удерживало плацдарм. Потом от штабных он узнал, что его представили к высокой правительственной награде, но вручить орден не успели. В одной из стычек с противником его контузило, и он пришёл в себя уже в немецком плену. Многое испытал бывший сержант, пройдя через пересылочные лагеря, пока, в конце концов, не оказался в Австрии в Маутхаузене.
- Здесь, в лагере я и познакомился с необыкновенным человеком, память о котором пронёс через всю мою жизнь. Его имя генерал Карбышев. Маутхаузен был его тринадцатым лагерем, он прошёл и через Майданек, и Освенцим. Попал в плен в самом начале войны, под Гродно. Его форты, его укрепрайоны – это, наверно, высшее достижение тогдашней фортификации. Доктор наук, профессор академии Генерального штаба, ему тогда уже было за 60. Фашисты генералу золотые горы сулили, столько времени уламывали, всё надеялись на свою сторону перетащить. А он – ни в какую. В то время, когда наши пути с ним пересеклись, он находился на общем положении со всеми остальными заключёнными, точно так же работал и переносил всё, как и другие пленные, никаких поблажек. В лагере он руководил сопротивлением, через него мы узнавали новости с фронта. Как же мы ждали победы, как надеялись на наших. Дмитрий Михайлович, даром что пожилой, физически измождённый человек, а дух в нём был настоящего воина. Он нас тогда молодых поддерживал, надежду вселял. Ему всю войну предлагали предательство и жизнь, а он выбрал честь и смерть.
Ночью 18 февраля 1945 года, уже перед самым освобождением, генерала вывели на лагерный плац, раздели и оставили умирать. Потом фашистам показалось, что умирает он слишком медленно, и его стали обливать водой до тех пор, пока не превратили в ледяную статую. Нас поставили недалеко от плаца и заставляли смотреть на казнь. – Русские свиньи, смотрите, как умирает ваш генерал, и вы обречены, и точно так же умрёте, - смеялись гестаповцы, а сквозь их смех я слышал голос Карбышева: Держитесь, товарищи! Нас не забудут!
Даже смотреть на казнь было страшно, и кто-то стал было отворачиваться, но немцы, словно только того и ждали. Как кто отворачивался, так ему в лицу и стреляли. Я всё видел и всё помню, и крик генерала до сих пор стоит у меня в ушах.
После освобождения уже наши заталкивали нас в теплушки и отправляли через всю Европу в Сибирь. И ещё долгих 11 лет я продолжал оставаться военнопленным. Как выжил, не спрашивай, одно время от этой несправедливости даже руки на себя хотел наложить, но вспоминал генерала и его приказ: - Держитесь! Вот и держался, не сломался, не подличал, не предавал. В 56-ом приехал сюда, реабилитировался, поступил на работу. Ну, а дальше неинтересно.
А в начале 80-х приглашают меня в военкомат, и военком подаёт мне коробочку с орденом Ленина. – Этой высокой наградой вас, уважаемый, Василий Иванович, партия и правительство наградило за форсирование Днепра, только вручить, вот, к сожалению, не успели. Я взял протянутую мне коробочку, долго смотрел на орден, вспоминая всё пережитое: - Я отказываюсь от него. После всего того, что мне и моим товарищам пришлось испытать, я не верю этому человеку, и партии его не верю, - и вернул награду назад военкому.
– А какой бы вы орден предпочли, уважаемый, уж не этот ли? В сердцах произнёс военком. И он изобразил у себя на кителе крест, намекая, на то, что я не случайно оказался в плену. – Нет, майор, я никогда не был предателем, а вот, если бы был такой орден, «генерала Карбышева», я бы тогда его не то, что на груди носил, я бы с ним с ним и на ночь не расставался, под подушку бы клал. Повернулся и ушёл. Затаив дыхание, я слушал «Чапая». Подумать только, он лично знал человека, который в моём представлении мог быть только памятником.
Через несколько месяцев звонок из дома: - Саша, твои одноклассники собираются на встречу выпускников, хотят юбилей отметить, интересуются, может, приедешь?
Я приехал и мы встретились. Двойственное чувство испытываешь от встречи с одноклассниками. С одной стороны, это радость, а, с другой - понимаешь, что лучше бы и не встречаться, потому, что встретились, а говорить не о чем. Всё, что нас когда-то связывало, осталось в далёком прошлом. Уж и страны той нет, в которой мы росли, и нет той догмы, в которую нас учили верить. Но что-то продолжает нас объединять, но что?
Кто-то из ребят не нашёл себя в новом мире, сильно сдал и начал пить, кто-то потерял самых близких, и было видно, что держится из последних сил. Многие из наших в поисках счастья разбрелись по всему миру: Циля уехала в Израиль, Женька Гемельсон – в Штаты, Ёжик Саук живёт в Польше, Алик Бородин – в Канаде, обычная география нашего поколения. Я уже не говорю о тех, кто уехал учиться в Россию и на Украину, да так там и остался.
Мне хотелось поддержать друзей моей юности и сказать им что-то вроде: - Ребята, не падать духом, мы же русские, мы прорвёмся. Но по большей части, мы как раз-то, и не были русскими. Сказать, мы православные? Тоже не в точку, как минимум, половина из нас католики, да ещё и иудеи. Кто же мы? Советские? Тоже неправда, никто из нас в серьёз не верил в коммунистическое завтра. И вдруг, словно озарение: - Ребята, мы же карбышевцы, мы прорвёмся. И стал рассказать им про уже покойного «Чапая», и про его встречу с нашим генералом. Я видел, как после этого просветлели лица моих ребят.
Потом, гуляя по городу, зашли в школу. Мы пришли поклониться генералу, и нашим учителям фронтовикам, которые учили нас вечным ценностям, умению любить и не предавать себя и тех, кого любишь. Наши судьбы ещё в далёком детстве сплавились, подобно металлу этого памятника, в единое целое, и мы до конца своих дней так и остались братством карбышевцев. И разве от того, что мы разъехались и живём теперь в разных странах, подвиг для нас перестал быть подвигом, а предательство предательством?
Возвращаюсь в Москву. На Белорусском вокзале в одном из книжных развалов увидел книжку, не помню, уж, как она и называлась, но главное – имя автора мне было хорошо знакомо. Беру книжку в руки, и с задней стороны обложки на меня смотрит до боли знакомое лицо дородного круглолицего мужчины в очках из роговой оправы на носу, напоминающем клюв хищной птицы. Кажется, сейчас очки начнут сползать и он вновь, как в детстве, станет поправлять их пальцем, смешно сморщив нос.
Я пролистал книжку, но читать её мне не хотелось. – Скажите, - спрашиваю лотошника, – что из себя представляет автор этой книги? – О, знаете, это известный диссидент и правозащитник из соседней с нами страны. Он некоторое время работал у самого Большака, и ему открылась вся неправда, которую тот творит. Автор ушёл от него и написал разоблачительную книгу. Прекрасное перо, разящий стиль, покупайте, не пожалеете.
- Да, - думаю, - знакомый стиль, «узнаю брата Колю». Обличать тех, кому ещё вчера служил верой и правдой. Не смог, значит, больше папочку за хозяином носить, «совесть» твоя не вынесла, вот и ты его сдал. Противно, предательство всегда вызывает чувство гадливости, даже если предают, казалось бы из самых высоких и гуманных соображений.
- Нет, всё-таки надо было тогда дать тебе пару раз, для профилактики, глядишь, и из тебя бы человек получился. Верни значок, «совёнок», ты всегда был только «как бы- шевцем», - произнёс я в сердцах, и невольно ударил ладонью по фотографии.
Слышу: - Простите, это вы мне? Продавец испуганно смотрит в мою сторону. – Нет-нет, вы меня простите, - это я ему, - показывая продавцу на фотографию, - это я ему говорю, пусть значок вернёт.
Продавец смотрит на меня уже как на сумасшедшего. Кладу книгу на лоток и отхожу. Может, я действительно похож на сумасшедшего? Может, в мире, где оправдывают генерала Власова, и где Степан Бандера становится Героем, нам и не на что больше рассчитывать?
Но на днях мне в руки попал альбом моей дочери, листаю и вижу её фотографию на фоне дорогой мне реликвии. Вспоминаю, да я же сам её и фотографировал, а она хранит этот снимок. Так если хранит, может и надежда есть, что наше братство не закончится вместе с нами?
И так хочется надеяться, что кто-то и после нас когда-нибудь скажет: - Нет, ребята, рано списывать нас со счетов, мы карбышевцы, и мы обязательно прорвёмся.

«урок»
Зимой холодно, но весело. А святки – вообще чудо, все эти ёлки, подарки, детские стишки и сценки. Понятно, что всё это творится руками взрослых, родителями и учителями нашей воскресной школы, и, что детки смотрят на них, как на спасательный круг, выходя на импровизированную сцену. Но в итоге на сцене мы видим именно детей, и радуемся за них.
Закончились праздники, сопутствующая им суета, наступает тишина, и сожаление о том, что уже прошло. И вспоминаешь эти дни, и волхвов с бумажными бородами, и пастухов в старых бабушкиных платках, как самое драгоценное, из того, что было. И начинаешь скучать по недавнему прошлому. Вроде, только что всё это было, а уже ушло, и его не догнать и не удержать.
Точно так же, с грустью, как о чём-то очень хорошем, но уже безвозвратно ушедшем, мне вспоминается и моё рукоположение в священство. Рукополагали меня в Крещенский сочельник, и было очень холодно. Сразу же после литургии настоятель собора стал освящать воду. В боковом приделе храма приготовили огромные ёмкости с водой. Я стоял рядом с настоятелем, следил за процессом освящением воды и ничего не понимал. Мне ещё нужно было придти в себя после случившегося со мной потрясения. В памяти осталось только громкое чтение молитв и огромная очередь людей с банками и бидонами в руках.
В ночь владыка вновь возглавлял служение литургии, а потом ночью же, повёл народ и священство на Иордань. Раньше вода, освящаемая на Крещение, как правило, освящалась в каком-то открытом водоёме, на озере или реке. А сегодня по причине урбанизации, Иорданом считается тот же самый бак с водой, но, выставленный на свежий воздух. Люди двинулись из храма за священством, а на улице, как минимум, минус 30.
Все пошли, а я остался, у меня не было тёплых одежд. Другие отцы утеплились, и когда владыка выходил из царских врат, они слаженно выдвинулись вслед за ним. Я смотрел им вслед, и их движение на всю жизнь отпечаталось в моей памяти. Владыка шёл впереди, а по бокам веером, в своих фелонях, словно огромные птицы плыли священники. Они уходили в лютый холод, а их движение вдруг напоминало мне рыцарскую атаку с копьями наперевес. Воинство Христово. Это было так прекрасно, что всё во мне возликовало, ведь теперь я тоже частичка этого воинства.
В те годы в нашем народе уже вовсю набирала обороты новая традиция, окунаться в ледяной воде в ночь на Крещение. Меня тогда тоже приглашали, но я отказался, а утром, когда спешил в храм на очередное великое освящение, вспоминал рассказ моего приятеля, он возит одного большого чиновника. Годом ранее к его шефу приезжал друг из Москвы, такой же ответственный товарищ. – И приехал друг как раз на Крещение Господне. Везу я их 19 числа, в машине хорошо тепло. Сидят они на заднем сидении, там у них выдвижной столик, коньячок пьют, беседуют. Вдруг мой шеф спохватился: – Ваня, - кричит, - где-то здесь должен быть источник, а рядом купальня. Помню я ещё, бумагу подписывал на разрешение установки в этом месте бревенчатого сооружения, именно для этой самой цели. Друг интересуется: - А зачем тебе понадобилась купальня при минус 25-ти? – А затем, что сегодня Крещение, и ночью здесь было столпотворение от желающих нырнуть в прорубь, а сейчас, наверняка, никого. – На что ты намекаешь, - интересуется москвич? А шеф ему, в свою очередь: - Ты крещёный, православный? Ты в Бога веруешь? – Крещёный, в Бога, правда, не очень верю, но сочувствую. Правда, не могу никак с верой определится, и выбрать между православием и католиками. Мне у последних больше нравится, у них на службе сидеть можно. – Раз сочувствуешь,- ободрил шеф своего друга, - значит, ты человек ещё не потерянный, а определиться с верой мы тебе сейчас поможем. Сегодня православные весь день в проруби окунаются, а тебя в прорубь не тянет?
Пока москвич ломал голову, тянет его окунаться или нет, мой начальник наполнил рюмки. – Ты мне друг? – Какой вопрос? – Тогда в прорубь. Ваня, давай к источнику.
К самому источнику ближе, чем метров на сто- сто пятьдесят, я подъехать не смог. Мои пассажиры, опрокинув в себя ещё грамм по сто, принялись раздеваться. - Мужики, - говорю, далековато до купальни, вы хоть бы дублёночки на себя накинули. – Ваня, для чистоты эксперимента, в одних трусах, - категорично заявил мой шеф, и друзья побежали по снегу.
Минут через несколько мои пассажиры, с которых уже напрочь слетел всякий хмель, не бежали, а летели к машине. Всё-таки, сто пятьдесят метров, при минус 25-ти, при условии, что ты в одних трусах, да ещё из проруби, это много, и даже очень много.
Бегут, волосы у них заледенели, и на головах образовались такие оригинальные ледяные ирокезы, что ни один московский стилист не придумает. Природа вне конкуренции. Подбегая к машине, и на ходу стягивая мокрые трусы, они ворвались в машину и завернулись в тёплые дублёнки. Покачивая сосульками на головах и клацая зубами, экспериментаторы, припадая к бутылке с коньяком, постепенно приходили в сознание.
Потом разомлев от теплой печки и спиртного, шеф спросил друга: - Ну, ты понял, почему князь Владимир выбрал православие? Да, - ответил москвич, - православие это такой, - и он защёлкал пальцами, помогая подобрать определение, - это такой драйв!
Утром при большом скоплении молящихся, уже настоятель собора освящал Иордань. На улице было градусов на десять теплее, чем ночью, но всё равно холодно. Я поискал в алтаре и нашёл чью-то скуфейку малинового цвета и встал на последнее место в шеренге священников, стоявшей с левой руки от настоятеля. Он посмотрел на меня, на мой головной убор, но ничего не сказал. Тогда ещё ношение цветной скуфьи была наградой священнику, и получалось, что я как бы дерзнул наградить самого себя. Но своей скуфьи у меня ещё не было, и ко мне отнеслись с пониманием. Пока шло освящение, я шепнул рядом стоящему священнику: - А что я должен делать? – Молись, отец, стой и молись. А когда настоятель будет совершать какие-то действия, то повторяй. Крестится он, крестись, кланяется он, кланяйся.
Я так и делал. Смотрю, после каждого погружения креста в воду, под него подставляется сосуд и собирается стекающая вода. И так все три раза. Потом отец протоиерей снимает с себя митру и, не смотря на мороз, начинает обильно омывать ледяной водой лицо и поливать ею голову. Мне и так было холодно, а ещё я представил себя, обливающимся на морозе ледяной водой, и почему-то вспомнил вопрос Ваниного шефа: - Ну, ты понял, почему князь Владимир принял православие? – Сейчас пойму, - ответил самому себе, и стал следить за действиями остальных отцов, но никто не спешил повторять настоятеля. Успокоившись, я понял, что вопрос выбора веры нашими далёкими предками так и останется для меня лежать в плоскости чисто теоретических умозаключений.
Если берёшься за что-то новое, тем более, если это новое становится основным делом твоей жизни, то хочешь ты того, или нет, но должен становится профессионалом. Это легко сделать, если начинаешь свой путь лет в двадцать, и к сорока ты уже знаешь практически всё. А если начинать приходится лет этак в сорок, или, как мой знакомый батюшка, в 55? То, как бы ты не старался, твои действия ещё долго будут вызывать у окружающих улыбки.
Никогда не забуду, как став диаконом, я, словно слепой котёнок, никак не мог попасть в тон сложным богослужебным хитросплетениям. Я видел, как наш молоденький алтарник, искренне сочувствовал мне в моих попытках не навредить службе, что у меня, однако, никак не получалось. Тогда он подошёл ко мне, и умоляюще сложив обе руки, принял некое подобие молитвенной стойки. - Батюшка, прошу вас, пожалуйста, учите устав. Нельзя вам при вашем возрасте и образовании выглядеть так смешно. Легко сказать, учите устав. Конечно, может, я и раньше бы стал изучать эту премудрость, если бы в мои планы входило становится священником.
Помню, в соборе служил один интересный батюшка, мне казалось, что все его мысли и дела были заняты только одним, как накормить младших детей и выдать замуж старших. Это тяжёлый крест – быть отцом десяти дочерей. Поэтому, нашему обучению чередной батюшка уделял мало внимания. Но иногда всё же действия сорокоустников выводили его из состояния размышления, и он, указывая на того или иного чудотворца, мог вполголоса спросить: - Ну, вот, что он делает? И если нарушитель продолжал нарушать, тогда уже более тревожно: - Отцы, что он делает!? А последней стадией его беспокойства становился крик шепотом: - Ловите его, отцы! Ловите, в том смысле, чтобы, например, не позволить незадачливому диакону, часто лишённому всякого слуха, выскочить из алтаря и заорать истошным голосом молитвенное возглашение в каком-нибудь совершенно неподходящем месте.
Хотя клирос и псаломщики уже привыкли за долгие годы практики к выходкам обучающихся батюшек. И в подобных ситуациях продолжали вести службу дальше, не обращая на нас никакого внимания.
Возраст в таких делах даёт себя знать. От волнения и постоянного напряжения потеют руки и вылетает кадило. А был случай, когда совершая каждения в пространстве огромного храм, запутавшись в порядке движения, потерялся диакон. Нужно уже совершать вход с кадилом, а ни диакона, ни кадила. Бегали по храму искали моего, уже тогда пожилого товарища. Ничего, постепенно всему научились. И теперь многие из тех, чьи страдания во время сорокоуста вспоминаясь, вызывают улыбку, отрастили солидные бороды, научились служить неспешно и с понятием. Правда, сами мы не забываем то время, и, встречаясь друг с другом, смеёмся над собой, вспоминая такие трудные для нас недели учёбы. А учиться приходилось не только последованию службы, но и ещё многому другому.
Выходит протодиакон из алтаря и на амвоне читает Евангелие. Читает очень хорошо, громко и внятно. Диакона, принимающие участие в служении с владыкой, это, безусловно, профессионалы и мастера своего дела. Каждый из них, в совершенстве овладев службой, может легко управлять самыми тонкими невидимыми струнками человеческой души. Они подчиняют своим голосам сотни и сотни людей, молящихся в храме, заставляя их плакать в пост и радоваться на Пасху. И при этом, сами они, как правило, остаются людьми нетщеславными.
Во время чтения Евангелия, мы, сорокоустники, стоим на горнем месте рядом с настоятелем собора. Тот слушает чтение, а потом поворачивается к нам: - Сейчас отец протодиакон вернётся, а я ему замечу, что ты, мол, батюшка, ошибся. А он мне ответит: - Прости, Христа ради, отец настоятель, а я ему скажу: - Бог простит.
Протодиакон заходит в алтарь и идёт под благословение настоятеля, а тот с улыбкой: - Батюшка, ты ошибся при чтении Евангелия. Протодиакон с поклоном: - Прости Христа ради, отец настоятель. – Бог простит, - улыбается старый протоиерей. И уже взглядом в нашу сторону, учитесь, мол, отцы.
Будучи на диаконском сорокоусте, во время будничной вечерней службы собираюсь идти с каждением по храму. Мой диакон наставник говорит: - Будешь кадить, обрати внимание на человека, стоящего на коленях в левом углу за столпом. Действительно, в самом дальнем уголочке храма, я увидел человека, стоящего на коленях. Казалось, что он ни на кого не обращал внимания и весь ушёл в молитву. – Не узнал, - спросил меня учитель? – Это бывший губернатор. В своё время он приезжал к нам на праздники в сопровождении охраны, входил, требуя, чтобы его сам владыка, чуть ли не с крестом встречал. А сейчас, вот, под следствием. Видишь, как жизнь меняет людей, сегодня ты в храм на коне въезжаешь, а завтра, по этому же храму на коленках ползаешь.
В собор время от времени наезжают высокопоставленные гости. Интересно вживую посмотреть на людей, которых привык видеть только по телевизору. Во время моей практики приезжал к нам один из таких больших чиновников. Мой товарищ сорокоустник, пытаясь разглядеть важного гостя, подался вперёд, и, запнувшись о ковёр, чуть было не упал. Но удержался и воскликнул: – Вон он, вон, идёт! Настоятель, заметив суету молодого священника, строго посмотрел на него, и подняв палец вверх, назидательно сказал: - Запомни, отец, никогда и ни при каких обстоятельствах ты не должен умалять своего сана. Ты священник, и этим сказано всё. Ты поставлен работать с человеком и тебя не должно волновать ни его положение, ни состояние его кошелька, но только состояние его души.
Сегодня человек может занимать высокий пост, завтра он или выйдет на пенсию, или его просто заменят. И те, кто суетился и лебезил перед ним, когда он был в силах, забудут про него, но ты не должен его забыть. Придёт время и все, и царие, и нищие, все равно предстанут пред Господом и будут судимы вне зависимости от должности и имения. А ты, и здесь, и там, навсегда останешься священником, иереем Божиим. Ты в вечности будешь предстоять перед престолом Всевышнего. Гордись, отец, и соответствуй своим поведением сану! Ибо нет на земле выше служения, чем служение священника.
И, вот, как-то раз, на один из великих зимних праздников в наш собор приехал помолиться один очень высокопоставленный человек. Приезжают такие люди просто, и молятся во время службы, стараясь ничем не выделяться. Но, понятное дело, что в одиночку они не ездят, за их безопасность отвечают специальные службы, сотрудники которых, даже во время богослужения не должны ни на что отвлекаться, и продолжают выполнять свою задачу.
Но для священников никакого различия в службе, разумеется, нет, присутствуют ли в храме высокие лица, или не присутствуют. Идёт праздничная служба, в соборе множество людей. Владыка в это время молится вне алтаря, недалеко от него высокопоставленное лицо.
Всякий раз, когда службу возглавляет архиерей, она становится много величественней и напряжённей. Всегда замечаю, что испытываю особое состояние. Вроде и молитва та же, и поют те же, и одновременно с тем ощущается некая полнота. И состояние души после службы особое, словно она напиталась, да так, что и тело уже не требует обычной пищи.
В тот момент царские врата были закрыты. Когда врата в алтарь закрываются, то в силу их конструктивной особенности, всё, происходящее в нём не видно и неслышно для тех, кто в это время находится непосредственно в самом храме.
И нужно же было такому случиться, но именно в этот самый момент в алтаре гаснет свет. Много веков стоит на земле древний храм, и никогда ещё в его алтаре не гасло электричество. Но именно во время визита столь высокопоставленного гостя, оно отключилось. И, как потом рассказывал мне, служивший в тот вечер сорокоустник: - В темноте я отчётливо услышал команду, произнесённую тихим, но твёрдым голосом: - Всем на пол. Пока я стоял и переваривал смысл команды, чьи-то сильные руки помогли моим ногам оторваться от пола, и я мгновенно оказался лежащим на ковре лицом вниз.
Через минуту, свет вновь появился, и я увидел остальных отцов, точно так же лежащими вокруг престола. Понятно, что охрана действовала в соответствии с должностными инструкциями, мало ли почему погас свет. Но представь себе картинку: ничего не подозревающий народ во главе с владыкой и вместе с высоким гостем, молится в храме, клирос поёт чудесные праздничные песнопения, а в это время в алтаре вокруг престола залегли с десяток отцов священников с диаконами и служками.
- После того, как мы поднялись и продолжили молитву в алтаре, - продолжает мой знакомец, - я случайно встретился взглядом с отцом настоятелем. Как раз перед службой он, как обычно, обратился к отцам практикантам с призывом гордиться тем, что они священники, что не должны пасовать перед сильными мира сего, и впадать в экзальтацию, от присутствия на службе высокопоставленных гостей. – Если мы и должны кого бояться, так это только самого Господа Бога, запомните, отцы!
Старый протоиерей, задумчиво стоял, поглаживая себя за бороду, а потом как бы, в рассуждении с самим с собой, произнёс: - Да, чудны дела Твои, Господи. Хотя, всё верно. Полезно, весьма полезно перед престолом Божиим не только время от времени на коленочках постоять, но хотя бы изредка перед ним и лицом в землю лечь, даже и в великий праздник. Без смирения нет спасения, и именно нам в первую очередь полезно было это напомнить. Так что, Господь знает, что попускает, слава Ему и благодарение за этот урок.
И, поклонившись, он с чувством перекрестился на Распятие.

век 21-й на фоне века 19-го

«Добрые дела» =всем нам, завтрашним старикам, посвящается=
Где – то, в начале 90-х, на святочной неделе наш неугомонный отец Нифонт предложил нам, клирошанам, сделать доброе дело. Он так интригующе посмотрел в нашу сторону, что я предположил: сейчас скажет дрова ему порубить. Увы, рождённый ползать, не может воспарить в мыслях выше рубки дров, или разгрузки кирпича. – У вас есть замечательная возможность побывать в доме для престарелых и поздравить его обитателей с Рождеством! Так что, настраивайтесь, в воскресенье после службы мы выступаем перед ветеранами.
Вот, чем мне всегда нравился отец игумен, так это своей непредсказуемостью и безапелляционностью. Но у всех на святочное воскресенье уже имелись свои планы, и менять их даже на такое замечательное мероприятие, никому не хотелось. Народ задумался, конечно, мы понимали, что батюшка предлагает хорошее дело, но… - А что, если, - спасительная мысль озарила одну из наших девочек, - мы вместо себя попросим выступить народный хор? Во-первых, среди них есть наши прихожане, а, во-вторых, они никогда не отказываются выступать на новых площадках. Отец Нифонт вздохнул и согласился. Я поехал вместе с ним.
В назначенный час мы уже входили в N-ский дом ветеранов. Дом показался мне совсем неуютным и старым. Деревянные стены, выкрашенные серой краской, маленькие окошки и сиротский запах кислой капусты, такой привычный для общепита. Нас провели в небольшой зальчик, это было скорее такое расширение в общем коридоре, какие обычно бывают в детских садиках. В зальчике стояла ёлочка, украшенная самодельными игрушками. – Вот, - зычно произнесла заведующая, указывая рукой на игрушки, - творчество наших обитателей.
Пока народники облачались в свои костюмы и кокошники в зал стали подтягиваться творцы ёлочных украшений. Здесь были и старички, и старушки. Я прикинул, где-то, человек пятьдесят. Помню, смотрел по телевизору сюжет о таком доме, где на встречу с артистами спешили радостные степенные обитатели в опрятных одеждах с медалями и ветеранскими значками. Наши хозяева были одеты не по-праздничному. Один дедушка, тот вообще сидел, завернувшись в старую рыжую солдатскую шинель. Лица некоторых стариков явно свидетельствовали об их тёмном прошлом, а, руки, исколотые наколками, это только подтверждали.
Сперва батюшка что-то говорил о святках, но говорит он быстро, слова у него за мыслями не поспевают. Поэтому он их только обозначает и спешить вслед новым. Когда его слушаешь, то складывается впечатление, будто он читает вам конспект чьей-то лекции. Потом пели народники, душевно пели под сопровождение баяна и двух балалаек. Самодеятельные артисты раскланивались после каждой песни, но публика сидела, словно не догадываясь, что артистов необходимо поддерживать, если уж, не овациями, то, хотя бы вежливыми хлопками в ладоши.
Народ безмолвствовал, и от этого становилось не по себе, да ещё этот запах капусты. Всё больше хотелось побыстрее уйти, но программа есть программа. Кроме концерта, мы привезли с собой гуманитарку для самого дома престарелых, ну, там, пару мешков крупы, соевое масло в пятилитровых банках, сахар и что-то ещё. А непосредственно для того, чтобы угостить ветеранов, и чтобы им запомнился наш праздничный концерт, отец Нифонт расстарался и раздобыл через спонсоров три литра красной икры. Прикупили мы десятка три белых батонов и сливочного масла. Тогда с едой было трудно, бутерброды с красной икрой и для меня, человека работающего, казались чем-то уже хорошо забытым, тем более для этих стариков.
Как только мы стали выкладывать здесь же на столе рядом с ёлкой наши батоны, среди зрителей началось заметное оживление. Некоторые даже встали в рост и как завороженные смотрели на еду. Ещё бы, думаю, бутерброды с красной икрой, это вам даже не с селёдкой, молодчина батюшка, такой дефицит раздобыл.
Вдруг робкий голос: - Это всё для нас? – Да, конечно, - отвечает одна из хористок, наша прихожанка. Она уже взяла в руки нож, собираясь нарезать батоны, как вдруг старики сами пошли к столу. Они протягивали руки к белому хлебу, и одновременно смотрели нам в глаза, как та собака, которую приманили косточкой, она хочет взять, но боится ответного удара. А их никто не бил, и поэтому они сперва робко, а потом и совсем бойко, расхватали весь хлеб, что мы привезли. Кто-то сразу откусывал по кусочку и ел, а те, что без зубов взламывали корочку и доставали мякиш. – Что же вы делаете!? – закричала наша хористка, - мы же хотели наделать вам бутербродов с икрой? На икру и на масло эти люди даже не смотрели, но зато поняли, что хлеб у них сейчас могут отобрать. Кто-то прятал его в одежде, а тот дед в солдатской шинели сунул недоеденную булку под матрас и лёг на него. Наши хористы стояли и смотрели, некоторые плакали.
Когда мы уже садились в наш пазик, из дверей интерната вышел солдатский дед, из кармана его шинели торчал недоеденный батон: – Спасибо вам, миленькие. Я не удержался от вопроса: - Отец, ты что всё в шинель кутаешься, и почему в шинель, тебе одеть больше нечего? Старик распахнулся, и мы в ужасе отпрянули, под шинелью ничего не было.
Оказывается в этом доме, кроме домашних стариков, доживали свой век и бывшие зеки, они всю жизнь просидели по зонам, а состарившись, осели в N-ском доме. Уголовники, сбившись в стаю, утвердили здесь свои порядки, отбирая у обитателей интерната и ту малость, что доставалось им после администрации и кухонных работников. Такая дедовщина, в полном смысле этого слова.
Возвращаясь домой, в этом же автобусе я познакомился и разговорился с Антониной Петровной, одной из хористок. Слушал её и думал: какие они замечательные, это поколение наших пап и мам. Пережили войну, голод, страну возродили и никогда не опускали рук, всегда старались жить коллективом. Собирались на праздники, любили ходить на демонстрации, вернее на то, что следовало за прохождением в колоннах. Слушайте, им не нужен был телевизор, они любили и умели петь за столом, могли лестничной площадкой, или коммунальной квартирой встречать новый год.
Антонина с мужем много лет отработали на севере, заработали северные надбавки к пенсии. Её сын, уже далеко не мальчик, недавно женился на москвичке, и у неё наконец-то появился внук. Тоня с мужем Лёней жили хорошо, можно сказать, душа в душу. Тоже характеристика, Лёня был большой любитель выпить. Но что характерно, пил только тогда, когда сделает все дела по дому и по хозяйству. У них с Антониной кроме квартиры в посёлке, был ещё и дом в деревне с сорока сотками земли. Так вот, у Лёни всё должно было быть разложено по местам, прибито, прикручено, и уже только после всех дел он мог позволить себе «напиться в дым». Выпьет, и на боковую, никогда не скандалил, не дрался, правильный был мужик. – Чтобы мы без грибов, или каких там ягод остались? – потом уже после его кончины мне Антонина рассказывала, - Да никогда. Всегда пойдёт пораньше, соберёт грибочков. Я ещё сплю, а он уже картошки начистит, нажарит, не муж был, а золото, таких сейчас уже нет.
Одно угнетало мою собеседницу и отравляло жизнь, это её болезнь. Страдала она и уже много лет, сахарным диабетом. – Так порой захочется сладенького, настоящего, не заменителя этого. Смотрю, как люди конфетки едят, слюнки текут, а уж как за торт примутся, так хоть из-за стола беги. Когда сын с невесткой и внуком приезжают, мы с Лёней всегда стол готовим. Я Наполеон пеку, и хоть самой нельзя, а люблю смотреть, как люди моё печево едят. Хорошо, когда в семье любят друг друга и живут чинно, а сегодня посмотрела, какая беда. Как же страшно быть оставленной детьми и жить вот в таком доме, пропахшем запахом кислой капусты. Не приведи Бог, чем так жить, лучше поскорее помереть. Надеюсь, со мной такого не случится.
Больше мы с Петровной не виделись, женщина она была нецерковная, в храм не ходила. Поэтому следующая наша встреча случилась только через несколько лет. К тому времени я уже стал священником, служил у себя в деревне, и она к нам пришла. Стоит, мнётся, словно, виновата в чём. - Батюшка, я тебя помню, мы с тобой в N-ский дом для стариков ездили. А ты меня помнишь, я Тоня, ещё про сына своего тебе рассказывала и про внучка Серёжку? Батюшка, беда у меня, сыночек мой сгорел. Они с женой на даче у себя гуляли, гостей было полно. Он выпил немного и пошёл в дом отдохнуть, а дом деревянный. Он возьми да загорись, и сгорел мой родненький. И всё это белым днём, говорят, дерево в момент занялось, ничего не могли поделать. Меня с ними не было, я бы и в огонь пошла, но спасла.
После смерти сына Антонина стала нашей прихожанкой, старалась всё делать, как положено, свечи ставит, чуть ли не на всех службах стоит, исповедоваться начала, причащаться. – Мне нужно помочь сыночку моему, ему там сейчас плохо. Раньше – то я за него не молилась, так сейчас буду. И дома молитвы читаю, молюсь и засыпаю на коленях, ничего я в них не понимаю, батюшка, но верю, что это ему помогает.
Прошло ещё года два и настало время уже Лёне уходить в лучший мир. Хотела она меня домой к умирающему пригласить, да тот отказался: - Не ходил я в церковь, чего ж мне в последние дни-то врать. Уж прожил без Бога, значит и прожил. Особо-то я не грешил. Тебе, мать, не изменял, даже и в мыслях не было, пить пил, но из дому никогда не тащил, пил только на калымные. Мне себя упрекать особо не в чем, значит и Он, если есть, меня не упрекнёт. Плачет Антонина: - Лёнь, где хоронить тебя станем, лечь-то, где думаешь? Подумал старый сантехник и ответил: - Как где, Тоня? В Москве, на Красной площади. Там давно уже для меня мавзолей построен, вы только Е на Ё переправьте и хороните. - Последние минуты, батюшка, а ни какой серьёзности, так со смешком и помер.
Пока суетилась женщина с похоронами, тело супруга продолжало лежать в деревенском доме. И, вот словно рок, какой. В этот же день загорается соседский дом и горит, да так, что всё трещит кругом. Между домами, аккурат посередине, стояла большая ёлка. И эта ёлка вспыхнула, словно свеча, а от неё, она же высоченная, огонь полетел на крышу. Видит Антонина такую беду, а поделать ничего не может, не вытащить ей самой покойника из дому, нет сил, и рядом никого. Что делать? Помогай Господи! Может сыночка своего вспомнила, но взяла Неопалимую купину и встала между горящей сосной и домом. Икону навстречу огню выставила и кричит: - Помоги, Господи, хоть Лёню не в закрытом гробу хоронить! Одежда на ней от огня истлела и рассыпалась, а икона и сама она не пострадали. Защитила дом от огня, вымолила.
С того дня не стало у Тони ни мужа, ни сына, Господь потихоньку прибрал и других ровесников. Молодёжь, та не в счёт, молодым старики не интересны. Одна только радость и осталась – внучёк, Серёженька.
Стала бабка просить невестку: - Ты давала бы мне его иногда, ну, хоть на пару деньков. Я на него насмотрюсь, а потом тебе же в Москву и отвезу. А соседям жалуется: - Поздний ребёнок, не нужен он мамке, у неё уже самой внуки пошли. От мальчишки дорогими игрушками откупается, даже в дневнике учителя пишут: - Мама, не нужно покупать ребёнку такие дорогие телефоны, ему ваше внимание необходимо. Так кто же о нём ещё, кроме бабки-то родной позаботится?
Стала Антонина и в Москву наведываться, пыталась помогать невестке в воспитании малолетнего сына. Но что-то в их отношениях не заладилось, и та прекратила принимать у себя свекровь, и даже потом, приезжая в наши места, навещая друзей и знакомых, старалась не видеться с бабушкой. А маленький Серёжка тайком от матери спешил к беззаветно любящей его старушке.
Время шло, мальчик подрастал, и его уже не стало так тянуть к бабушке, начался период подражания старшим пацанам. Мальчику требовалось в воспитании мужское начало, а отца у него не было. Вот и стал он тянуться к ребятам, а те смеялись над его привязанностью к бабушке, мол, не по-мужски это. И уже внучок стал сторониться бабу Тоню. А она страдала, звонила им на московский телефон в надежде, что трубку поднимет мальчик и ей удастся, если не поговорить, так хотя бы услышать его голос.
Вот в эти самые годы, не знаю, по всей ли стране, или только в нашей, забытой Богом деревне, диабетикам прекратили бесплатную выдачу инсулина. Здесь-то Антонина и присела со своей пенсией. А лекарство ещё и добыть нужно. В такие-то годы побегай по аптекам, а это не аспирин, его в день по нескольку раз колют. Стала она пенсию словно пасьянс раскладывать, а с новыми расходами ничего не выходит, не пенсия, а тришкин кафтан. Мы, узнав о её бедственном положении, предложили помощь, но женщина отказалась: - У тебя, батюшка, церковь-то на себя не похожа, ни кровли путной нет, ни дверей, стану я на себя крохи твои перетягивать. Не сердись, но помощи твоей не возьму, не привыкла я быть людям в тягость.
И тут меня осенило: – Петровна, так у тебя же дом в деревне и земли сорок соток, давай объявление о продаже, и денег тебе этих лет на двадцать хватит. – Что ты, батюшка?! Эта земля ещё моей бабке принадлежала, мы только благодаря ей в войну и выжили, а потом ещё и в 46-ом она нас кормила, хоть и скудно, но никто из наших с голоду не пропал, не то, что в городе. А ты говоришь, продай, это же моё всё, и дедки мои и бабки. Продать легко, да что я тогда Серёжке оставлю, без земли, без корней пропадёт мальчишка.
Вспоминается, как приводила она его в церковь. Стоит на службе, малыш рядышком, бабка светится. Один раз они к нам на Рождественский праздник пришли, мальчик стихи рассказывал, а потом развешивал на ёлку самодельные игрушки. – Весь день вчера клеили, - умиляется Антонина, - такой мальчишка рукастый, ну весь в деда, ну весь. Потом делится со мной: - Сегодня, мой самый счастливый день, батюшка, я как воскресла.
Постоянная борьба за выживание, последовавшие одна за другой потери близких, одиночество и нереализованная любовь к внуку, всё это высосало из неё последние силы. И Петровна почувствовала, как приближается немощь. Стала она со мной делиться своими страхами, как же дальше жить? – У меня, батюшка, только два пути, или к невестке проситься, или идти в дом для престарелых. Только туда я не пойду, - твёрдо решила женщина.
Снова приближалось Рождество, мы раскладываем по пакетам конфеты готовим подарки детям, наряжаем ёлку. Тоня влетает в храм, глаза горят: - Батюшка! Радость-то какая, мои звонили, обещали на праздник меня проведать, - плачет старый человек. Внук говорит: - Бабушка, будем, как тогда, с тобой игрушки в церковь на ёлку клеить. Так что готовьте подарок и моему Серёжке! Батюшка, - трогает она меня за рукав, - а если они меня к себе позовут, идти?
На ёлку Антонина пришла, но только одна. Подходит ко мне, и молча подаёт пакет, я его открываю, а там самодельные ёлочные украшения. – Не приехали, всю ночь не ложилась, а под утро сама, вместо Серёжки, стала игрушки на ёлку клеить. Я им звонила утром, невестка в трубку зевает, говорит, забыла. И она, повернувшись, и оставив у меня в руках игрушки, стала уходить.
Потом остановилась: - Ты учишь, что, не смотря на все трудности, нужно жить и терпеть. А зачем? Старику можно жить, в какой нибудь Германии, а у нас ему нужно вовремя умереть. Ты советуешь, в дом для престарелых? Мы были с тобой в N-ске, нельзя так жить, батюшка, и даже не в хлебе здесь дело, мы с детства привыкли недоедать. Я, просто, не вынесу этой пытки - всю оставшуюся жизнь клеить ёлочные украшения для сиротской стариковской ёлки в доме интернате, ведь на ту ёлку никогда не приводят детей. А ёлка без детей это всё равно, что тот дед в шинели, вроде он и одет, а в тоже время, голый.
Через несколько дней мне сказали, что Антонина умерла от диабетической комы. У неё дома не осталось ни одной ампулы инсулина.
Мы хоронили её и поминали своей общиной. Потом, уже, от людей, я узнал, как Антонина вместо лекарства купила всё, и испекла свой любимый торт Наполеон, как порезав на куски, угощала им соседей, а потом съела и свою смертельную долю.
Но я ничего не хочу знать, и не верю слухам. У меня на руках свидетельство о смерти, и на нём чёрным по белому: диабетическая кома. Я продолжаю поминать её, и каждый год, заходя к ней на Радоницу, приветствую: - Петровна, Христос воскресе! И в ответ, словно встречаясь с ней взглядом, слышу всё одни и те же слова, которые она говорит мне уже много лет подряд: - Не суди меня, батюшка, не смогла я так жить, сгорела без любви.
А Серёжка уже вырос,приезжает к нам, и даже в храм заходит, не часто, но бывает. Со стороны посмотришь, хороший парень, обстоятельный, весь в деда. Такой бабкину землю не продаст, и мать свою в сиротский дом не сошлёт. И очень хочется на это надеяться.

кстати, друзья мои, сегодня 110 лет со дня рождения Сергея Иосифовича Фуделя, глубочайшего духовного писателя и исповедника. Певца Христовой любви.
о нём во френдленте ни слова, зато опять кусаем друг друга. может для того, чтобы почувствовать христианскую любовь снова нужны лагеря?

«плоть едина…»
На днях прочитал, что в Африке несколько католических священников отделились от своего Папы. И по причине вовсе не догматической, а по самой что ни на есть житейской: отцы заявили, мы хотим иметь жён, и жить с ними в законном браке, как и все остальные нормальные люди.
Разумеется, что эти чернокожие ксёнзы уже имеют жен, живут с ними, но открыто не афишируют. Начальство об этом знает, но закрывает глаза, понимаем, мол, вас, наши африканские братья, нелегко вам там, в такой жаре, бороться с искушениями. Только верующему человеку, особенно священнику, так жить невмоготу. Нельзя самому нарушать принятые нормы благочестия и одновременно с этим учить паству нравственности, вот и восстали.
Тяжело нашим католическим братьям без матушек, раз решились ради них даже на раскол. Да и вообще, тяжело священнику одному, и не только когда он молод, но и во многих других отношениях. Вот, был у меня один знакомый целебатный батюшка, сейчас связь, к сожалению, прервалась, а тогда я, ещё, не будучи священником, заезжал к нему на приход. Как-то приезжаю, и неожиданно попадаю на его день рождения. Захожу в церковный дом, а там яблоку упасть негде, и одни женщины. Суетятся, готовят что-то на кухне, кто-то с тарелками бегает. Обстановка самая что ни наесть празднично приподнятая, женщины все в белых блузках, а под платочками угадываются тщательно уложенные головки.
Потом вижу, как из духовки достают огромный корж и выводят на нём кремовые «38». Я служу уже десять лет, но мне, наверно и на 120-летие такой торта не дождаться, какой моему приятелю тогда испекли.
Я видел глаза моего товарища, когда вся эта орда тётенек в белых блузках наступала на него с тортом наперевес и с дружным пением «Хэпи бёздей ту ю». Поверьте, это были глаза мученика.
Да-да, матушка нужна священнику, ещё и как каменная стена, за которой он может в любой момент спрятаться от таких вот почитательниц, а их бывает много, особенно у отцов молодых и видных собой. Ведь в храм приходит множество женщин, оставленных своими мужьями, или любимыми. Нередко в семьях между супругами не хватает тёплого человеческого общения, да и других нестроений полно. А батюшка по роду своего служения должен их выслушать, поговорить с ними, обнадёжить. Он никогда не будет на тебя зло кричать, и тем более не ударит. Вот и создаётся у женщины иллюзия, что этот священник и есть тот самый единственный долгожданный принц, который тебя понимает. Вот он, цель и смысл горькой несчастной нереализованной бабьей судьбы. И женщина начинает действовать. И иногда такое действие принимает совсем нешуточный оборот. Порой, даже присутствие законной матушки не спасает.
Однажды, ещё диаконом, после службы, разоблачаемся в ризнице с моим отцом настоятелем. Снял он с себя облачения, привёл в порядок волосы перед рукомойником, а потом достаёт из куртки пистолет и кладёт его в карман подрясника. Я с удивлением смотрю на оружие. Он перехватывает мой взгляд и говорит со вздохом: - Не подумай чего, газовый. Не знаю уже что и делать. Ты не обращал внимания на такую большую девушку, обычно стоит возле левой колонны? – Это такая здоровенная, типа метательницы молота? – Вот-вот, она самая. Проявляет ко мне, что говорится, повышенное внимание. Подойдёт на исповеди и давай, мол, ты мой избранник, и будешь моим, а я, если что решила, то привыкла своего добиваться. Ты на мне должен жениться и всё такое прочее. Объясняю ей, у меня жена есть, дети, а она мне – это не проблема. Жена – не стена, пожила с тобой, поживёт и без тебя.
Стала подлавливать после службы, а на днях неожиданно напала. Я, вообще-то мужик не самый слабый, но она меня обхватила, приподняла над полом и впилась в губы. Я трепыхаюсь, как рыбка на крючке, а освободиться не могу. А она мечтательно: - Какие у тебя многообещающие губы. Вот, купил пистолет, может, испугается. Дома телефон приходится отключать, перед матушкой стыдно.
Я сразу вспомнил историю про одного знакомого батюшку, он служит вторым священником в митрополии, в старинном храме. Храм стоит почти в центре города, на улице, идущей параллельно главной. Однажды утром он готовится к поздней литургии. И вдруг слышит звон разбитого стекла и видит большой камень, влетающий в алтарь. И это уже не в первый раз. Батюшка подскакивает к разбитому окну, и видит пьяного, у них там, напротив храма, питейное заведение. Здоровенный амбал стоит, никуда не убегает, нагло улыбается и показывает батюшке фигу. Но это мне можно фигу показать, но не моему товарищу. Он пришёл в семинарию после окончания военного училища, и, не переставая ощущать себя военным человеком, окормляет наших ребят из ОМОНА, воюющих на Кавказе. Имея многолетнюю привычку носить при себе оружие, ещё после чеченских кампаний, в которых принимал непосредственно участие, он всегда имел с собой большой газовый пистолет, точную копию боевого ТТ.
Без лишних слов он сбрасывает с себя фелонь и со своим огромным чёрным пистолетом выбегает из церкви. Пистолет хоть и газовый, но палит, словно настоящий. Бьюсь об заклад, что хулиган в своей жизни никогда так не бегал. А народ долго ещё вспоминал эту необычную картину – батюшка во всём облачении, и с пистолетом в руках, молча преследует улепётывающего от него и истошно вопящего мужика. Но окна в храме после этого случая бить перестали, и фиги тамошним батюшкам больше никто не показывал.
Я представил себе моего отца настоятеля с пистолетом, преследующего наглую девицу, и долго потом ещё смеялся.
Трудное это дело найти семинаристу настоящую подругу жизни и помощницу. Да и где? Не станет же он искать её по дискотекам и ночным клубам. Поэтому в нашей среде существует традиция сватовства. Завтрашний священник узнаёт, что у такого-то батюшки дочь на выданье и едет свататься. Вот и к нам как-то, однажды, приехал один такой молодой человек, хотел с моей дочкой познакомиться. Приезжали с отцом священником, очень хорошая потомственная священническая семья. Звоню дочери, так, мол, и так, приходи, купцы приехали. Та всё сразу поняла и отвечает: - Папа, я не приду, извинись за меня, но я матушкой становиться не буду. – Почему, дочка, ты же с нами в храме с младенчества? – Нет, папочка, я буду жить нормальной человеческой жизнью, буду иметь выходные и отпуска, а так как вы с мамой: всю жизнь в деревне руины восстанавливать, да пять – шесть человек детей растить, не хочу.
Всё правильно, быть настоящей матушкой – это подвиг, и не каждая девушка на него согласна.
А иногда ребята идут к старцу, просят благословения на брак с тем, кого он им предложит. Какие порой трагедии происходят после подобных «благословений». Разве это дело монахов благославлять на счастливый брак?
После многих лет общения в священнической среде я неожиданно для себя сделал вывод. Вот, сколько бы мы раз не встречались, какие бы темы не обсуждали, но мы никогда не говорим о женщинах. Тем более о матушках, о них, или только хорошо, или ничего. Не существует для нас такой темы. Да и отцы, если где и собираются на какой - нибудь праздник, а потом садятся за стол, то с ними практически не бывает женщин, тем более чужих. Отцов можно упрекать, как и остальных людей во многих грехах, но в изменах матушкам, практически никогда. Если священник загулял, то это, как правило, от отчаяния, значит в семье его совсем плохо.
Наверно это от того, что отцы очень дорожат своими подругами, жениться нам можно только один раз. Здесь мы как те минёры, только минёр, если ошибётся, погибает на месте, а священник мучается всю оставшуюся жизнь. Да и познают женщину будущие священники только после брака, поэтому жены для нас всегда остаются единственными в нашей жизни. Даже после смерти подруги священник обречён на одиночество.
Помню, к нам на праздник из соседнего благочиния приехал пожилой уже протоиерей. Внешне батюшка очень походил на артиста Леонова, а поскольку родом он был из рязанской деревни, то и речь его была подчёркнуто колоритной. После службы за праздничным столом отец Геннадий выпил рюмочку и сразу же стал быстро и много говорить, и всё про женщин, и всё плохо. И такие они, и сякие, эти Евины отродья. Мне потом сосед за столом шепнул, что от батюшки, ещё совсем молодого, только назначенного в сельский приход, ушла горячо любимая им жена. И ушла к соседу в ту же деревню. Жила рядом, а над бывшим мужем потешалась. Периодически она возвращалась обратно, а потом снова уходила. Женщина постепенно деградировала, начала пить горькую, и при встрече с бывшим мужем могла крикнуть: - Что, блаженный, ты хочешь сказать, что ты нормальный мужик? Да настоящий мужик меня такую давным-давно бы удавил, а ты всё принимаешь и принимаешь.
А он сам детдомовский, всю жизнь мечтал о семье, детях. И что-то в душе его, в конце концов, повернулось, и он возненавидел весь женский род. Жил один, никому не разрешал себе готовить, и даже постельное бельё сам стирал.
Я общался с ним всего несколько раз, а он, видя во мне благодарного слушателя, всё рассказывал байки из жизни священников в той епархии, в которой служил раньше. – Вот, был у нас, значиться, один батюшка, это ещё в советские годы. Хороший батюшка, основательный. Служил в одном селе, много лет отслужил, и решил, он, значиться, в конце концов, застрелиться. У меня от рассказов отца Геннадия начинало всё в голове путаться. Ну как можно быть основательным батюшкой, и, в конце концов, решить покончить с собой? В другой раз он мог начать рассказывать уже о другом священнике, который пришёл к выводу, что ему необходимо утопиться. Правда, все попытки суицида оставались нереализованными и заканчивались без смертоубийства.
Через некоторое время я стал обращать внимание на то, что кроме меня батюшку никто больше не слушает. Поговорил с одним отцом из благочиния, где служил отец протоиерей: - Странная картинка у меня складывается от рассказов отца Геннадия, такое впечатление, что в епархии, в которой он служил ещё в советские годы, значительная часть отцов страдала каким-то маниакально депрессивным синдромом, и всё норовила свести счёты с жизнью. Мой собеседник грустно улыбнулся: - Всё, о чем он рассказывает это его собственные мысли и переживания. Это он сам, впадая в отчаяние, думал с собой покончить. Его постоянно мучил вопрос, почему Бог с ним так поступил, почему попустил совершиться предательству? Он часто стоял на грани того, чтобы уйти из священства и вновь жениться, но такой поступок сам же считал изменой Богу, а кроме Христа у него никого больше не осталось. Мы к его рассказам привыкли и не обращаем на них внимания, а ты человек свежий, вот он тебе и изливается. А вообще, так как отец Геннадий, у нас никто больше молиться не умеет, он ведь не просит, он кричит Богу.
В том же самом благочинии, откуда был отец Геннадий, служил и ещё один, уже маститый, протоиерей. На него посмотреть, так чисто русский богатырь, грудь косая сажень, и кулаки, каждый по пуду весом. А матушка перед ним, ну просто девочка, но, как мы заметили, слушается он её беспрекословно. Словно она у него генерал, а он так выше старлея и не дослужился.
И, наверное, понимая, что нас такое главенство женщины в священнической семье искушает, однажды сам рассказал удивительную историю их совместной жизни.
- Я ведь священником стал ещё в семидесятые годы, вспоминаю, как невесту тогда искал такую, чтобы один раз и на всю жизнь. Познакомили меня с моей будущей невестой. Маленькая, стройная, словно берёзка. Вот, думаю, такая маленькая и будет жить со мной тихо и мирно, не станет мне указывать и поучать. А вышло-то всё, как раз, наоборот. Как стал я священником, принял приход, так и начала моя благоверная со мной спорить. Всё ей не так, что ни скажи, что ни сделай, ну никак я ей не угожу.
Я уж с ней и по - хорошему говорил, и голос на неё повышал, а она ни в какую, не уступает и всё тут. И вот, однажды, не выдержал я, думал попугать её кулаком, а не рассчитал, она как раз на него и напоролась. Упала моя матушка на пол, лежит и не дышит. Я за голову схватился, ещё бы, матушку свою убил! Ведь она хоть и вредничала, но меня-то, всё одно любила, и я в ней, честно сказать, души не чаял. И вот такой несчастный случай. А священник, если человека убил, даже если и случайно и не по своей вине, служить у престола больше не имеет права.
Закричал я тогда страшно, упал перед ней на колени, прижался к губам, а дыхания нет, бесчувственное тело. Поднял я её на руки, а её руки свисают точно плети. Положил её на кровать, зачем-то пледом накрыл и поехал к владыке.
А уже поздно, я к нему домой приехал. Доложили ему, он меня встречает: - Что стряслось, батюшка, почему такая срочность, ты что, до утра подождать не мог?
- Владыка, я матушку убил, не хотел, а убил, под руку она мне попала, а я силу не рассчитал. Снимаю с себя крест и кладу его перед архиереем на стол: - Не имею я больше права такого, оставаться священником. Владыка мне: - Ты, брат, не дури, возьми крест обратно, только я могу решать: быть тебе у престола или нет. Лучше давай ка о твоей матушке помолимся.
А я развернулся и, ничего не говоря, в отчаянии выбежал на улицу. Еду в автобусе и думаю: - Подвёл я всех, всю Церковь подвёл. Теперь будут в советских газетах писать, что церковник мракобес жену до смерти забил.
Домой иду, а ноги не слушаются. В один день я потерял всё, и любимую, и право быть священником. Думаю, сейчас помолюсь и пойду в милицию сдаваться. Подхожу к двери, а она вдруг сама открывается, и моя ненаглядная кидается мне на шею. – Ты где пропадал?! Ужин давно остыл, а ты всё не идёшь и не идёшь, не знала, что и думать. Стою, как вкопанный, и понять не могу: я что, сплю? Ущипнул себя, а она не пропадает, улыбается мне. – Ты как себя чувствуешь, - спрашиваю? – Да, вроде ничего, только голова немного побаливает.
Утром снова в область, к владыке, только уже в кабинет. Захожу, а у него на рабочем столе - мой крест. Я на колени, и ползу: - Прости владыка, матушка моя воскресла, и не помнит, что я её убил. Он берёт со стола мой крест, подходит ко мне, а потом размахнулся, и к-а-а-а-к перетянет меня по спине цепью. А потом спрашивает: - Больно? – Больно, - отвечаю. – Это хорошо, на всю жизнь запомни эту боль, и ещё запомни, никогда, и ни при каких обстоятельствах, не снимай с себя крест.
Потом улыбнулся: - А теперь возвращайся домой к матушке, и терпи. Всю жизнь её терпи, это твой второй крест. Вот так бывает, жизнь поворачивается.
Года через два после нашего знакомства с отцом Геннадием, мне вдруг сообщили, что он скончался. Мы собрались на отпевание в храме, который он и построил. Оказалось, что батюшка в последний год своей земной жизни узнал от врача, что тяжело болен, и что ему необходима срочная операция, а иначе он умрет. – Операция, - спрашивает? Какая операция?! Да, для меня эта болезнь награда, Господь меня пожалел, и к Себе призывает. А ты хочешь, чтобы я и дальше страдал?
Свой последний год он не выходил из храма, служил каждый день. Ездил на исповедь к отцу Иоанну Крестьянкину. Умер тихо и мирно, боли его не посещали. Утром совершил литургию, причастился. Пришёл домой, почувствовал себя плохо, лёг на кровать и уснул.
На поминках хлопотали сердобольные старушки, кормили отцов деревенскими пирогами. Жалели отца Геннадия: – Отмучился, сердешный. Он, хоть, и не любил наш бабий род, но человек был добрый. Только мы никак понять не могли, отчего он нас так всё чудно попрекал? Как выпьет за праздничным столом рюмочку: - Вы, - говорит, - потомки Евы искусительницы и предательницы, повадно вам Адама мучить, а то, что Адам страдает вам, конечно же, всё равно. Махнёт рукой: - Э-э-эх, и заплачет.
- Он, хоть, и с чудинкой был, женщин у себя в доме на дух не терпел, но как узнает, что в какой семье кормилец помер, так придёт и денег принесёт, и потом не забывает, особенно если в семье малые дети. Очень уж он детей любил, а своих у него не было.
Сегодня всё стало просто, захотели - сошлись, не понравилось – разбежались. Может, и остаются священнические семьи последним островком верности, в напоминание миру, что любовь и преданность это не выдумка, и если люди одумаются и снова захотят любить, то им будет у кого поучиться.

«Диаконское искусство»
О том, что у меня бас и хорошие перспективы при правильной постановке голоса, мне ещё в школе говорил один мой приятель. Когда по его просьбе я что-то прохрипел в телефонную трубку, он в восхищении заорал мне в ответ: - Да тебе в консерватории учиться надо, Шура, поверь мне, в этом деле я не ошибаюсь! Но у меня тогда было невысокое мнение о музыкальных способностях моего одноклассника, и я ему не поверил, и напрасно. Сегодня друг моего детства один из известных белорусских музыкальных продюсеров, имеет свою студию звукозаписи и несколько коллективов, с которыми разъезжает по миру, и, даже исполняет под гитару песни собственного сочинения. Поверил бы другу, сейчас бы, глядишь, в Большом солировал.
Когда стал ходить в храм на службы, то тихонько подпевал, стоя за клиросом. Думаешь, что никто тебя не слышит. А нет, как раз-то в храме любое параллельное хору пение очень даже слышно, меня вычислили, но вместо того, чтобы наказать, пригласили на клирос.
Вот тут-то я и пожалел, что не слушался маму, которая всеми силами пыталась меня, тогда ещё лопоухого второклассника, заставить играть на пианино. Я принципиально и категорически отверг все её попытки: – Танкистам не нужно играть на пианино! – Ладно, - устав от наших баталий, в конце концов, сказал папа, танкист ещё с боевым стажем, - не хочет, не мучай ребёнка. Откуда мне тогда было знать, что как раз-то танкист из меня и не получится, а получится священник, для которого знание нотной грамоты есть первейшая необходимость?
На клиросе я и стал понемногу учиться всей этой певческой премудрости. Бабушки пели не по нотам, а на слух. Под их руководством я постигал церковные гласы. И до сих пор не понимаю, что меня, тогда ещё молодого парня, задержало в этом старушечьем коллективе?
Помню своего первого псаломщика, она же и регент в одном лице, бабушку Анну. Человек пришёл на клирос ещё в 44 – ом, как вернули верующим храм, так и пришла. За долгие годы беззаветного служения от её голоса ко времени моего прихода уже ничего не осталось. Баба Аня выдавала такие звуки, что мой ребёнок периодически пугаясь, только жалобно спрашивал: - Мама, зачем так страшно поют?
Со временем мне доверили читать Апостол. Моя первая в этом деле наставница - послушница Мария, человек суровый и неразговорчивый. Во время службы она преображалась, её многочисленные морщинки исчезали, а глаза сияли. И вообще, лица моих товарок, людей простых и неучёных, бывших прядильщиц, уборщиц, крестьянок во время пения молитв становились такими возвышенно прекрасными, что я понимал: ничего подобного за стенами храма мне не найти.
Мария учила как нужно читать Апостол, где должно играть голосом на повышение, где снижаться и прочитывать фразы на полурезких выдохах. До сих пор я встречаю такую практику возглашений у старых диаконов. – Ты должен читать так, чтобы люди, слушающие тебя, проговаривали вслед за тобой слова, что ты произносишь, и не только понимали смысл прочитанного, но и плакали бы от умиления.
После её смерти в память о ней мне досталась бумажная иконка преподобной Марии Египетской, в грубом окладе, сделанном ею самой в те далёкие годы в страшных сибирских лагерях, при помощи одного только топора. Она вообще владела им мастерски, это я понял, когда помогал ей собирать иконостас для возрождаемого ею в одиночку женского монастыря.
Пробовали меня впоследствии задействовать и на правом клиросе, но отсутствие необходимых музыкальных навыков, не позволило мне влиться в стройные партесные ряды.
Потом к нам на клирос пришла смена – юная поросль, выпускницы регентских епархиальных курсов. Хорошие девчонки, можно даже сказать, самоотверженные. Наш второй священник, отец Нифонт получил благословение служить на праздники в одном из отдалённых сельских храмов. Батюшка уталкивал нас в свой жигулёнок и мы после службы у себя в храме мчались в ту маленькую церквушку. Помнится, как-то на Троицу в его машинку набилось, кроме водителя, ещё восемь человек. Кто бы только знал, как благодатно было ездить с отцом игуменом. Иисусова так и лилась, так и лилась. Будучи по природе неисправимым холериком, батюшка всякий раз садясь за руль, мчался, словно в последний раз, выжимая из машины всё, на что она была способна.
Я продолжал петь басом, но вторую партию, поскольку подобрать басовую у меня не хватало умения. Сейчас понимаю, как со мной было трудно, но девочки певчие терпели, как и прежде мои бабушки. А я был уверен, что чем ниже мне удастся прорычать, и чем более мой рык будет походить на буддийское горловое пение, тем лучше. Как я был восхищён, когда при возглашении протодиаконом многолетия в гродненском кафедральном соборе, это ещё при владыке Валентине, в храме задрожали стёкла. Как мне мечталось достичь таких высот.
Может и пропел бы я счастливо всю свою жизнь на клиросе родного храма, если бы не случай в лице моего знакомого, по имени Николай. Коля, как говорится, прошёл суровую школу жизни, и к своим двадцати пяти уже дважды побывал в местах заключения, но Бог милостив, и мой знакомец пришёл в церковь. Мало того, что пришёл, он ещё и трудиться начал. У него в голове постоянно появлялись какие-то благочестивые прожекты, то он задумал строить часовенку тогда ещё не прославленной матушке Матроне, то решил издавать православную газету. Но все его инициативы, это я уже потом анализировал, были неизменно связаны с кампаниями по сбору пожертвований на благие дела. Сперва ему со всех сторон нашего отечества шли денежные переводы на часовню, но часовня так и не появилась. Потом тоже самое произошло и с газетой, хотя, правда, три номера ему всё-таки выпустить удалось.
Шальные деньги, собранные на святое дело, но ушедшие не по назначению, словно древоточец, подточили и разрушили моего товарища. Хотя, уверен, желания у него были искренними, но не совладал с собой человек. Коля стал пить и быстро втянулся в эту пагубу.
Тогда же для повышения авторитета своей газеты он решил получить благословение правящего архиерея. И предложил мне, как помогающему в её выпуске, съездить вместе с ним в митрополию. Я согласился и мы поехали. По дороге Коля хвастал, что знаком со всем руководством епархиального управления, и получить благословение для него пара пустяков.
Когда мы приехали и шли по областному центру, Николай мне всё о чём-то оживлённо рассказывал. Неожиданно он остановился возле ларька и, извинившись, купил бутылку пива, которую здесь же и выпил, не отрываясь, из горлышка. – Ты что делаешь, – спрашиваю, как же мы теперь в епархию пойдём? Он улыбнулся: – Ничего страшного, - прорвёмся, - и снисходительно похлопал меня по плечу.
Мы ещё прошли метров двести, мой спутник незаметно отстав от меня, снова покупает бутылку пива, и не смотря на все мои протесты, и уже без всяких извинений, вливает в себя её содержимое. Потом он, чему-то улыбался, не обращая на меня внимания, скалясь словно пёс, а потом и вовсе куда-то пропал. Короче говоря, я остался в одиночестве стоять у ворот епархиального управления. Что было делать? Идти просить благословения для газеты, которую не издавал, или возвращаться домой не солоно хлебавши? – Ладно, - думаю, - зайду, ведь для чего-то я сюда ехал. Зашёл в управление и попросил проводить меня к отцу секретарю, про дружбу с которым, мне всю дорогу хвастал несчастный Николай.
Батюшка оказался на месте, и он действительно вспомнил моего шального друга. Мы с ним поговорили о Коле, а потом он меня спросил: - Чтобы издавать православную газету, нужно много чего знать, и тем более, в области самого Православия. Приятель твой бывший уголовник, а ты – то, что из себя представляешь? Когда он узнал, что я учусь уже на последнем курсе Свято-Тихоновского богословского института, и несколько лет провёл на клиросе, его скептическое отношение ко мне мгновенно изменилось. Он велел мне подождать в кабинете, а сам куда-то вышёл. Потом вернулся, и, не говоря ни слова, взяв меня за руку, повёл, как потом оказалось, к самому владыке. Епарх принял меня радушно. Поговорив со мной, и особенно не интересуясь моими собственными планами на будущее, представил сидящим в кабинете: - Отцы, готовый диакон, и с образованием, и с опытом клиросного послушания, просто замечательно. Так что, готовься, дорогой, к хиротонии.
Вот такой снег на голову. Ехал за одним, а приехал за совершенно другим. Но легко сказать, готовься. Ведь теперь мне нужно было в кратчайший срок освоить премудрость диаконского искусства. Перед моими глазами стоял гродненский протодиакон и стёкла храма, дрожащие от силы его могучего голоса. Других примеров диаконской практики на моей памяти, почитай что, и не было.
Пошёл к отцу Нифонту: - Батюшка, мне велено готовиться к хиротонии, и есть необходимость в кратчайшие сроки научиться диаконскому искусству, а учителя нет. Может, вы меня послушаете и что-нибудь посоветуете? Отец игумен оживился и решил меня здесь же и немедленно испытать. - Так-так, - забегал он вокруг, - а произнеси ка нам первый возглас малой ектеньи. Я набрал в грудь воздуха и добросовестно пробасил: - Паки и паки...
Батюшка, как мне показалось, посмотрел на меня, то ли с испугом, то ли с удивлением. Потом, словно собираясь с мыслями, он быстро-быстро потёр рука об руку, и, подняв вверх указательный палец правой руки, глубокомысленно произнёс: - Надо тренироваться.
И я стал тренироваться. Понятное дело, что дома басить несподручно, и большей частью тренировался приходилось на работе. Особенно удобно это было делать по ночам. Ночью все спят и лишние люди по горке не ходят. Оставшись на рабочем месте в одиночестве, можно было тренироваться беспрепятственно. И только лесной филин был единственным свидетелем и слушателем моих экзерциций.
Горка наша создавалась искусственно. Её намывали при помощи специальных приспособлений, из за чего вокруг, насколько хватало глаз, раскинулось огромное болото. Деревья большей частью погибли, но кое - где оставались стоять. Вот на такой высоченный ствол мёртвой берёзы с обломанной верхушкой, повадился по ночам прилетать большой лесной филин. Он садился на него сверху, и подолгу не улетал, несмотря на окружающий шум и яркий свет прожекторов. Со временем мы к нему привыкли, и даже дали ему прозвище – «Ушастый». Иногда он начинал «ухать». И, даже зная, что это кричит наш Ушастый, становилось немного непосебе.
Как-то в разговоре с одним машинистом, я услышал, что про горку стали поговаривать, как про место, не то, чтобы нечистое, но неспокойное. – Рассказывают, что там у вас по ночам слышат какие-то непонятные звуки, и от этих звуков людям становится непосебе. – Так это наш филин кричит, успокоил я коллегу, ничего страшного, он ласковый. И в тоже время, после разговора с товарищем, работая в ночную смену, я стал как-то непроизвольно, всё чаще и чаще посматривать у себя за спиной. А, оставаясь на горке в одиночестве, в ответ на непонятные шумы, словно невзначай, начинал читать 90-й псалом.
Такое моё поведение стало меня раздражать: - И это без пяти минут диакон, - стыдил я самого себя, - и впадает в какие-то примитивные суеверия, - в тоже время тревожно всматриваясь в сторону окружающих нас непроходимых болот.
Однажды, как обычно ночью, я снова тренировался произносить ектеньи. Для разминки решил начать с уже привычного «паки и паки…». На улице было темно и тихо, лёгкий морозец, но совсем неколючий. Для начала я попробовал голос в нашей будке для обогрева. Будка была старая, и окна в ней держались кое-как. Всякий раз, когда мимо проходили вагоны, стёкла начинали дребезжать. Вспоминая того протодиакона из гродненского собора, я за критерий подлинного диаконского профессионализма брал именно его способность заставить дребезжать оконные стекла. Конечно, маленькая будка, это вам не огромный кафедральный собор, но и я, простите, не протодиакон.
Всякий раз, начиная распеваться, я в надежде прислушивался к нашим стёклам. Но это очень трудно: басить и одновременно с этим фиксировать ещё и какие-то сторонние звуки. Хорошо было бы, конечно, подключить к процессу тренировки кого-нибудь из наших ребят, чтобы тот следил за состоянием окон, но мне было неудобно, боялся насмешек.
Не зажигая света, я встал с лавки и протрубил возглас! Неожиданно рядом с будкой раздался визг и шум падающего на асфальт тяжёлого предмета. Потом визг, как мне показалось, перешёл в поросячье хрюканье и звук быстро удаляющегося топота копыт. И хотя, на улице была зима, но возле нашей будки территория расчищалась до асфальта, а звук поросячьих копытец я знаю, и не спутаю ни с чем.
Вот тогда – то мне и вспомнилось предупреждение машиниста. Вот оно, началось! Нечистая сила. Немедленно, откуда-то из глубин памяти стали угодливо всплывать гоголевские жующие свиные рыла, Вий с подельниками, красная свитка. Да и как им не появиться, если человек готовится к принятию священного сана!? Враг ходит вокруг каждого из нас, а уж вокруг завтрашнего диакона, их точно целый хоровод. Запугивают, но, вишь ты, как возгласа-то испугались. И я, по правде говоря, тоже испугался.
В тот момент, мне стало понятно, что означает выражение - волосы встали дыбом. Не помня себя, я мгновенно оказался сидящим на столе. И, поджавши под себя ноги, в голос читающим «Да воскреснет Бог…». Как, однако, полезно знать такие молитвы.
Потом прислушался. За окном вновь тишина. И тогда я решил осторожно выйти из будки, чтобы поглядеть вслед умчавшимся бесам. Тихонько слезаю со стола и, подойдя на цыпочках к двери, медленно, чтобы ничто не скрипнуло, начинаю её открывать. Так же крадучись выхожу на улицу, и тут мне в спину бьёт жуткое, душераздирающее уханье филина.
– Ты ещё тут, Ушастый, - закричал я в негодовании, - молчи, и без тебя тошно! Скорее бы уж кто-нибудь из ребят приехал. Стал изучать следы вокруг нашего домика, но всё было чисто, никаких отпечатков копыт. Ну и дела. Ладно, думаю, рассказывать никому ничего не стану, лучше в следующую ночь я здесь вокруг будки святой водичкой окроплю.
Недели через две мне пришлось выйти с другой сменой в сортировочный парк. Когда во время работы я зашёл в пункт обогрева попить чайку, то кроме дежурного охранника, лежащего на лавке, в помещении никого не было. Узнав, что я с горки, он сразу же сел, и с интересом переспросил: - Ну, да, с горки? Вот так-так! – А что тут особенного, - спрашиваю? Охранник подсел ко мне с заговорщицким видом: – Да местечко у вас там нехорошее, - он делает ударение на последнем слове и проговаривает его отчётливо по слогам. И моё сердце замирает в предчувствии прикосновения к тайне: – А кто это говорит?
- Да я тебе говорю, - он даже привстал от волнения. Ты понимаешь, недели две назад я проводил груз и возвращался на дежурный пункт. Ночь изумительная, тепло, тихо. Работы почти нет. Тишина. Иду в собственных мыслях. И вдруг! Возле самой будки у вас на горке кто-то как заорёт! И так страшно, не по-человечески. И от этого крика у меня в груди всё задрожало, зарезонировало. Мужики и раньше про горку предупреждали, что там, мол, чего-то не то. Но от неожиданности меня прямо – таки подбросило, я поскользнулся и упал. Пытался кричать, а от страха горло перехватило, я на четвереньки и побежал. А тут ещё, словно филин какой, в след по-сумасшедшему захохотал. Короче, еле ушёл. Потом уже только про пистолет вспомнил. Да разве в таком деле пистолет поможет? Здесь серебряные пули нужны.
Слушаю его и начинаю понимать, что передо мной сидит жертва моего диаконского искусства, тот самый «поросёнок», что от страха захрюкал у меня под будкой. Так это, значит, я от него святой водой спасался. И, что же получается? Старался, тренировался, а в результате чуть было человека до инфаркта не довёл, да и по станции про горку нехорошие слухи пошли. Хорошо, что есть Ушастый, существо бессловесное, если что, всё на него свалим.
Уже потом, во время сорокоуста я пришёл к выводу, что и в большом храме, и в алтаре, наглухо отделённым от всего остального пространства иконостасом, меня не слышно. Мой низкий бас утонул, в зимних одеждах прихожан. И тогда по наитию я стал возглашать ектеньи всё более и более высоким голосом. У меня открылся тенор, и недурной. Более того, к концу сорокоуста я был способен перейти уже чуть ли не на фальцет.
Но, через какое-то время меня снова стал занимать всё тот же вопрос: - а от высокого тенора стёкла могут дрожать, или нет? Понятно, что во всём нужна тренировка. И даже уже было подумывал начать, но велели готовиться к священнической хиротонии. А для священника, дрожат ли стёкла во время его проповеди, или нет – вопрос непринципиальный.

«Новогодняя история»
Еду за рулём, по радио ведущие дурными голосами поздравляют преданных слушателей. Всё это пропускается мимо ушей. И, вдруг, один из радиоведущих начинает рассказывать, что на праздничной мессе в Ватикане молодая женщина накинулась на папу Бенедикта Семнадцатого. Я хоть и немного знаю о католиках, но то, что Папа у нас не Семнадцатый, а Шестнадцатый, знаю наверняка. – Дружок, - и я снисходительно улыбаюсь, ну оговорился парень, с кем не бывает, - Шестнадцатый, ты уж мне, поверь. А он, как будто, не слышит, и снова: - Семнадцатый! - Вот упёртый, - это я уже в раздражении, и выключаю канал.
Думаешь: - А слышит ли он сам, что несёт? И, сегодня у нас это у нас сплошь и рядом, человек совершенно не в теме, но врёт таким уверенным голосом, и, не смущаясь, словно его слово - истина в последней инстанции. В нашем народе есть несколько тем, в которых разбираются все. Во-первых, это - сельское хозяйство, во-вторых, - футбол, и, в третьих, - дела церковные. Свои соображения по этим вопросам можно высказывать даже незнакомому человеку, сразу же после того, как проговорили с ним о погоде.
Не по этой ли причине позарастали бурьяном бывшие колхозные поля, позорно проваливаем футбольные матчи, и в храмах на службы собираются лишь жалкие горстки верных?
Помню, работал ещё на железной дороге, а сам уже заканчивал Свято-Тихоновский институт. Прихожу на работу, а мой коллега, человек в интересах к церковной теме ранее незамеченный, вдруг выдаёт мне такую сложную богословскую сентенцию, что у меня от удивления открывается рот. – Лёша, кто тебе это сказал? Он добрый и хороший парень, не мог он такое сам придумать. Видимо, где-то от кого-то услышал или в районном брехунке прочитал, а журналист сам не разобравшись, завёл моего товарища в явную ересь. Начинаю ему объяснять, а он упёрся, и – ни в какую: - Это, - говорит, - моя точка зрения на предмет веры, - вот шельмец! Я уж ему и так, и эдак, бесполезно.
В конце концов, почти умоляющим голосом предлагаю окончить спор: - Лёша, я уже заканчиваю богословский институт, поверь мне на слово, - ты неправ, и давай прекратим ненужные прения. Лёха, всё ещё находясь в полемическом задоре, с сожалением махнув рукой, изобразил нечто, ладно, мол, чисто из уважения к тебе, и, хлопнув дверью, вышел из курилки. И только тогда я прочитал на одном из разворотов газеты «Гудок» небольшую статейку, что и побудила моего товарища принять бойцовскую стойку.
Вообще-то, я хорошо и с благодарностью, вспоминаю ребят с железной дороги, вместе с которыми мне пришлось проработать целых десять лет. И самое главное, из того что вспоминается, так это то, что почти никто из них никогда не ёрничал по поводу моей веры. Скорее наоборот, им всё было интересно, например, их занимало, как живут священники? Их поражал и вызывал сочувствие тот факт, что священник может жениться только один раз, а если матушка даже с кем и согрешит, то батюшка должен её простить и принять назад, но жить с ней уже как с сестрой.
- Слушай ка, Шурик, а вот ты сейчас институт закончишь, и что потом, в попы пойдёшь? – Наверное, если благословят. – Да, а потом, глядишь, и патриархом, станешь. А чего, ты парень башковитый, из тебя путный патриарх получится.
Я объясняю: - Нет, мужики, патриархом мне не стать, потому, как я человек женатый, а патриарх и другие епископы, у нас монахи. – Вот тебе раз, - восклицает один из моих друзей путейцев, - а я думал, что у патриарха есть семья и дети, а он, значит, одинокий. – Да, у таких людей не только семьи нет, но и друзей практически нет. – Так это же неинтересно, если у тебя друзей нет, это же ни с кем по-людски не выпьешь, и за столом не споёшь.
– Не выпьешь, ладно, а вы знаете, что монахам, а патриарх у нас монах, не позволяется вкушать ни мяса, ни сала. Вот здесь вся бригада разом и оторопела. Потом всё тот же разговорчивый путеец начинает выстраивать логическую цепочку. – Ты ведь говоришь, что патриарх у вас самый главный, так? И он что же не может приказать, что бы ему колбаски принесли? – Нет, ты не понимаешь, - пытаюсь я противостать логике его мысли, - ему не то чтобы не дают колбасы, нет, он её сам не ест, не положено ему, поскольку патриарх – монах.
Ребята соображают и пытаются зайти с другого конца: - Вот ты нам скажи, патриарх живёт во дворце? – Ну, не то чтобы во дворце, ему по статусу положена резиденция, типа большой дачи с охраной и обслугой. – Значит, у него в апартаментах наверняка должен быть холодильник, так? – Ну, конечно. – А если у него есть холодильник, значит, в холодильнике должна быть колбаса! Он же главный, закрылся себя в кабинете, достал колбаски и нарезай наискосок. Нет, Шурик, ты здесь чего-то сам не допонимаешь. Какого рожна становиться начальником, если бабу тебе нельзя, выпить тебе не с кем, даже колбаски, и той не дают? Так что, ты этот вопрос потщательнее изучи и доложи нам, но только так, как есть на самом деле.
Сами-то путейчики мясо кушают с удовольствием. Я припоминаю, зайдёшь зимой в их бытовку, особенно в ночную смену, так всегда у них на столе спиртик и полная сковородка мяса. Я ещё тогда у ребят интересовался, где они мясо берут, у проводников что ли покупают, так это сколько же денег нужно? – Нет, не у проводников, они его сами растят, ты обращал внимание, сколько вокруг их будки собак крутится? Вот это и есть их ферма.
До меня дошло, так вот почему они столь заботливо подкармливают щенков, а я всё думал, что наши путейцы такие бескорыстные любители дикой природы. У них на участке постоянно жила пара собак, вот их помёт ребята растили и потом же им и закусывали.
А с чего бы это они зимой при морозах с расстёгнутыми телогрейками работают? Как ни посмотришь на их счастливые вечно красные на морозе физиономии, и думаешь: - ну почему я такой хлюпик, чуть что и на больничный? А ребята, оказывается, собачатинкой от холодов спасаются. – А мне путейцы никогда не предлагали с ними мяса покушать, - делюсь мыслями со своими составителями. – Так и не предлагали, на всякий случай, ты же верующий. Может тебе такого нельзя? Я не хочу сказать, что мои товарищи были живодёрами какими, нет, собачатина – дело вынужденное, попробуй, помаши ночь кайлом при минус двадцати пяти. На самом деле это люди с весьма тонким устроением души.
Вот был у них в бригаде пожилой уже человек, Тимофеечем, его звали. Помню, сидит он грустный – грустный, ни с кем не разговаривает. – Что это с Тимофеечем случилось, на нём лица нет? – У него трагедия, - улыбаются путейчики, но тихонько так, чтобы дед их не услышал. А потом он и сам мне о причине своей грусти рассказал.
– Ты понимаешь, Шурик, я же к ней, всё равно, что к родной дочери относился. Я же её, можно сказать, любил, а она со мной так поступила. Подло поступила, обидела старика. Я её ещё котёнком купил в Москве на выставке, так она мне приглянулась. С руки кормил, наглядеться на неё не мог, а когда пришло время за котятами идти, то я это дело взял под собственный контроль. Сперва ко всем нашим котам во дворе присматривался, но подходящей кандидатуры не нашёл. Ходил, старый дурак, по подвалам, всех кошаков в округе переглядел. Наконец остановился на одном красавце. Думаю: - Вот таких мне котят и нужно. Приманил его и отнёс к своей любимице. А она, бессовестная, два часа с ним по комнате гонялась, а к себе так и не подпустила. Так я ей потом ещё троих кандидатов приносил – и ни в какую, не хочет папочке угодить. Я уже измучился с ней. А она выходит на балкон. И оттуда, представь себе, с третьего этажа сиганула во двор. Как я за ней по лестнице бежал, думал, сердце из груди выскочит. Выбегаю, а она уже снюхалась с самым отвратительным во дворе котом, и короче, совершил он с ней своё чёрное дело, и теперь жду приплод, таких же, как папаша. Кривых, облезлых и одноглазых.
Я слушал старика, и с одной стороны, это действительно было смешно, а с другой, человек неподдельно страдал, и мне было его жалко.
Один только Ваня, составитель из нашей бригады, мой одногодка, как выпьет, так и начинает: - Шурик, а знаешь, кто ты такой? Ты – дрянь, - через минуту, - и все святые твои тоже дрянь, а Библия ваша, вообще – гадость. Не любил я его пьянок, а запивал человек частенько. Как-то попробовал поговорить с ним на трезвую голову: - Ты же самостоятельный мужик, Ваня, зачем Церковь ругаешь? И так хорошо поговорили, на трезвую голову-то. Оказалось, что сам он из-под Козельска и учился в СПТУ, которое в советские годы располагалось как раз на территории монастыря. – У нас трактора в Оптиной прямо в храмах стояли, и учебные классы там были. Кладбищенские памятники посносили, и мы на могилках тамошних монахов с пацанами в футбол гоняли.
Вот такая беда. Иван с нами ещё некоторое время поработал, а потом ему небольшое наследство досталось, и решил он пойти в торговлю. Накупит мелким оптом масла сливочного, тушёнки, печенья, и торгует с земли. А холодно, он полдня простоит, потом – за бутылкой, и жена, ему помогая, тоже потихоньку втянулась. Под вечер пьяные отдадут товар за гроши и снова пить. Через год такой торговли мой Ваня перебрался на одну большую помойку под Москвой. Всё спустили, и квартиру, и гараж. Бедные дети, у них были мальчик и девочка. Вот так подумаешь, сколько таких ваней в своё время через опоганенные святыни прошло, многое становится из сегодняшней жизни понятно. Кто уцелел, а кого-то, как Ваню, зацепило.
Был у нас ещё один очень интересный работник. Работал он хорошо, надёжно, но и пил, тоже славно. Короче, надоели жене его постоянные пьянки, и уговорила она его, нет, не кодироваться. Повезла в Москву к корейцам, лечиться иглоукалыванием. Он нам потом рассказывал: – Лежишь себе, а тебя такая маленькая кореяночка всего иглами истычет и музыку тебе включает. Вот ты и слушаешь с полчаса. Несколько раз так ездили. И что ты думаешь, однажды утром просыпаюсь. Выходной день, у меня по расписанию – выпить, а я не хочу. Представляешь, я даже испугался. Наливаю стопарик, пробую его в себя залить, а он не льётся.
Я весь день промучился, а утром на работу. Надеялся, что к вечеру после смены, эта беда пройдёт, и я с ребятами, как нормальный мужик, после напряжённого трудового дня, а оно не лезет. Жена – то как рада. И тёща рада. А мне тяжело, мне же делать нечего. Книжек я не читаю, гаража у меня нет, телевизор не люблю. Раньше домой пришёл, стакашок пропустил и спать, как хорошо, а теперь брожу по квартире, что приведение. Жена мне удочку купила и спровадила на зимнюю рыбалку. Там рыбаков на речке полно, но все со своим подогревом. А через это и общение между людьми завязывается, а я не пью, и везде один, прямо как прокажённый какой. Скорее бы весна, и на дачу. Там есть чем заняться. Слушай ка, мы вот тогда про патриарха с ребятами говорили, он же, как ты говоришь, семьи не имеет, водку не пьёт, работать ему не надо. Чем же он-то занимается? Я хоть только эту зиму мучаюсь, а он, получается, всю жизнь страдает. Может он тоже весну ждёт, картошку там у себя на даче посадить?
Смотрит он на меня, а я уже откровенно смеюсь, не могу сдержаться. – А чего тут такого, - обижается мой собеседник, - пару ведёрок картошечки в день посадил, как славно, сам размялся и время убил.
Уже незадолго до окончания мною института в бригаду к путейцам прислали с другого участка нового работника. Молчаливый, небольшого роста, неказистый человечек. Вперёд никогда не лезет, и что самое удивительное, не пьёт. Ребята расспрашивали, что, мол, за причина, кодировался, или баптист? А оказалось, что Вова, так звали нового члена бригады, просто деньги копит. И нужны они ему, чтобы купить мебель. Знакомый его подтвердил, что мебель у них в доме, действительно, вся какая-то колченогая, и от парня отстали, каждый имеет право на своих тараканов.
Вова работал хорошо, и заработки у ребят были неплохие. К концу года он купил домой кухню. Хороший набор, с женой выбирали. Установили и решили отметить. Выпили и стали смотреть телевизор. И как раз в это время по ящику выступал наш замечательный певец Николай Басков, и Вовина жена, забыв о ревнивом характере своего мужа, имела неосторожность лестно отозваться и о самом певце, и о его внешнем виде и замечательном голосе. Как результат, у Вовы включилось что-то в голове, он опрокинул в себя ещё пару рюмок и пошёл в сарай за топором. Потом он вернулся в дом, и, не взирая ни на какие протесты супруги, с криком: - Вот пускай твой Басков тебе новую мебель и покупает! - набросился на обеденный стол. Через несколько минут вся кухонная утварь, доставшаяся непосильным трудом, превратилась в щепки.
А со следующего рабочего дня, Вова, протрезвевший и терзаемый раскаянием, вновь принялся копить на новую кухню. И ведь накопил. И снова поход по магазинам, и снова приятные хлопоты по доставке новой мебели, установка и подгонка столов и ящичков, пахнущих дурманящим запахом свежего мебельного лака.
Наконец вкручен в стену последний шуруп, и жена, наученная горьким опытом, уже не включает телевизор, более того, женщина говорит мужу множество приятных и лестных для мужского самолюбия слов. И после того, как Вова выпил рюмку другую, он вдруг с отчаянием понял, что жена ему врёт. Он встал и подошёл к зеркалу. Вова смотрел на своё маленькое тельце и некрасивое лицо. Он представил себе Колю Баскова, сравнил его с собой, и снова убедился в том, что ему врут. Он выпил ещё пару рюмок водки пошёл в сарай за топором. И не смотря на истошные вопли жены, с криком: - Я не люблю, когда мне врут! - … и дальше, всё по отлаженному сценарию.
На следующий рабочий день Вова вновь приступил к своему нелёгкому сизифову труду, а мне пришло время рукополагаться в священники.
Когда мы начинали восстанавливать храм, в котором сейчас служим, то куда я только не обращался в поисках средств. Зашёл и к начальству на прежнее место работы, а потом пошёл навестить ребят на горку, рассказал о своих проблемах. Просто поделился с ними, а через неделю, перед самым новым годом, ко мне приехали двое путейцев и привезли деньги, что собрали между собой. Я оторопел: – Откуда так много? – Да это, в основном, Вова тебе просил передать, говорит, мол, на новую кухню копил, но уже боится. Думает, что всё одно их в пыль превратит, а у тебя хоть в дело пойдут. И потом, ты же, считай, из нашей бригады вышел, а раз мы своего священника вырастили, значит, мы за тебя и отвечаем. Короче, чтоб у нашего не хуже было, чем у людей.
И ещё несколько лет мои ребята, в одно и то же время, присылали деньги, просто привозили и отдавали, и я их уже ни о чём не просил. Простые работяги, наивные и смешные, они первыми пришли мне на помощь, другие подтянулись потом, после того, как увидели, что храм стал восстанавливаться. Со временем я покрестил их детей, венчал их самих и отпевал близких. А к кому они ещё пойдут?
Про Вову рассказывают, что с ним произошло что-то непонятное. На удивление, парень перестал крушить мебель, наконец – то купил в дом кухню, детскую обставил, прихожку. А теперь собирается жене большую кровать купить, точно такую же, как у героев в бразильских сериалах. - По началу, она, когда он деньги на новую кухню тебе отдал, волосы на голове рвала, а теперь, когда такое чудо с мужем произошло, так и сама в церковь заходить стала, свечки ставит, всё Бога за Вову благодарит.
Такая вот история почему-то вспомнилась под Новый год.

«Звезда Голливуда»
Помню, как буднично и без всякой помпы, епархиальный секретарь вручил мне указ о моём назначении на новое место служения. Когда я обошёл вокруг храма, в котором мне теперь предстояло служить, и увидел то, что увидел, то скажу честно, мне стало страшно. Представьте себе громадину, состоящую из двух храмов, объединённых в единое целое. Не буду утруждать вас размерами, скажу только, что для его постройки предварительно в начале 19 века в нашей окрестности специально выстроили кирпичный завод. Когда-то один из самых величественных и богатых храмов во всей округе, на тот момент, он представлял собой нагромождение изувеченных стен, исписанных нецензурными надписями на остатках сохранившейся штукатурки. Счастье ещё, что большой купол не успел обрушиться.
Думаю, что делать? Ведь нужно же с чего-то начинать. А тут ещё подходит один наш прихожанин и говорит: - Батюшка, вот здесь, - он показывает пальцем, - во время дождя по стене такие потоки воды хлещут, что ещё год – другой, и стена вообще рухнет.
Звоню своему знакомому москвичу, он человек деловой, и в своё время даже предлагал мне помощь, если придётся что-то восстанавливать. - Алексей Владимирович, дорогой, помощь нужна, приезжай, посоветуемся. И он приехал, что говорится, по первому зову.
Алексей кружил вокруг храма, забирался на колокольню, с которой соседний город был виден, как на ладошке. И всё восхищался его огромностью. – Батюшка, а у вас в епархии ещё есть подобные громадины, или тебе одному такое наследство досталось? Да-а-а, красотища.
- Алексей, лучше скажи, чем сможешь помочь? – Отче, какой же ты, всё-таки, счастливый человек, - продолжает мой знакомец, словно, и не слышит моего вопроса, - ну, где ещё сегодня найдёшь такой чистый воздух? Ой, смотри! Вон, внизу коровки пасутся, хорошо-то как. Господи, как же у вас хорошо! – Алексей, ты мне так и не ответил.
Он резко повернулся в мою сторону и чуть было не закричал: - Да, ты в своём уме, батя?! Разве это можно восстановить?! Здесь никакими шабашниками не обойдёшься, здесь целое строительное управление подключать нужно. И тут же снова вернулся в благостное настроение.
- Нет, ну воздух у вас здесь, - и он сделал рукой жест восхищения, - слов не подобрать. Ты, вот чего, лучше помоги мне здесь кусок земли купить. Я дом себе мечтаю построить. Понимаешь, у каждого человека должен быть свой дом, или тёплая дача, на худой конец.
Уже садясь в машину, мой приятель доверительно взял меня за пуговицу: - Батюшка, совет тебе дам. Ты для начала копи стройматериалы, кирпич там, цемент, металл. И всё, что выпросишь, свози к церкви. Организуй площадку и складируй. Понятное дело, что все эти москвичи, что понастроили здесь свои дачи, будут в течение лета твои кирпичи и доски воровать, но ты не переживай. Ведь они живут здесь только летом, а зима вся твоя. Заранее подбери надёжных православных ребят, зимой создашь из них бригаду и – вперёд по дачам. И всё, что твои соседи утащат у вас за лето, ты вернёшь. Пожалуй, ещё и с процентами получится. Я так в своё время себе дом в Казахстане построил, методика проверенная. Так что, не унывай, батя, и, вот чего, ты молись о нас, не забывай.
Время шло. Как мы поднялись? До сих пор понять не могу. А ведь всё потихоньку сделалось. И, что интересно, никто из дачников у нас за все годы строительства ничего не украл. Наоборот, помогали, особенно те, кто победнее. Так что бригада из надёжных православных ребят, которая бы грабила окружающие дачи, нам не понадобилась. Всё как-то Хозяйка нашего храма Сама управила. Началась молитва, и люди пришли, и средства нашлись.
А вот, если про внутреннее убранство говорить, то здесь я историю каждой иконы, каждой дощечки рассказать могу. Началось с того, как одна женщина предложила нам пожертвовать что-нибудь для храма в память о своём муже. – Что вам купить, батюшка? Как раз наступала Пасха, а у нас ещё даже фонаря для крестного хода не было. – Купи,- говорю ей, - фонарь, да попроси гравёра, пусть напишет на нём, что подарен в храм в память о твоём близком человеке.
Идея народу понравилась, и вскоре у нас появились подсвечники, выносные крест и икона, хоругви, и всё, что должно быть в церкви. Люди сами собирали средства, чтобы заказывать иконы в память о тех, кто уже ушёл, или в благодарность за чудесное избавление от беды.
Помню, как пришли к нам бабушка с внуком: - Батюшка, мы тоже хотим что-нибудь пожертвовать, правда, денег у нас совсем мало, вот только тысяча рублей. Нет ли у вас в храме какой-нибудь маленькой иконочки, которую мы бы теперь стали считать своей? Малыш будет расти, и будет знать, что у него есть храм, а в нём - его икона. Мы поговорили с мальчиком и решили, что вот этот ангел, с царских врат и будет его ангелом хранителем. И наш храм станет для него частью его родины, домом его души. Ведь, правда, хорошо, когда у тебя есть родина?
А потом, у одной знакомой умер отец. Он всю свою жизнь провёл в местах заключения. Периодически его выпускали на свободу, и он выходил, но только для того, чтобы украсть у кого-нибудь курицу, или подраться с соседями, и снова вернуться на прежнее место жительства. Может там ему больше нравилось? Зато дочка провела своё детство в школе интернате, но на отца обиду не таила. Родителей не выбирают. Папа, сидючи на нарах, состарился и вышел на пенсию, а родное государство заботливо откладывала ему её на сберкнижку. Но пропить деньги папашка не успел, умерев в заключении. Вот с ними и пришла к нам его дочь. – Батюшка, человек он был негодный, и жизнь провёл никчемно, но он мой отец, и мне всё равно его жалко. Приобретите на эти деньги что-нибудь для церкви, может его душе там полегче станет.
Приближался наш храмовый праздник, и мы решили на пожертвованные деньги купить две металлические хоругви. Поехали в Москву на Кропоткинскую, и там, в софринском магазине нам повезло найти хоругвь прямо с нашей храмовой иконой. Понятное дело, что одними хоругвями мы не ограничились, ещё чего-то прикупили, и хотя авосек было несколько, но все они были не тяжёлые. До автобуса ещё оставалось время, и я неожиданно для самого себя предложил матушке заехать в Донской монастырь.
Для меня это место было особым. Ещё до того, как завести семью, я любил ездить в столицу и гулять по старой Москве, и, как правило, посещал монастырский некрополь. Если кто не знает, то на этом старинном, чудом сохранившемся кладбище, похоронены известнейшие поэты моего любимого 18 века, Сумароков, Херасков, Дмитриев. Сколько здесь известнейший имён из старинных дворянских родов. Меня тянуло сюда, гуляя между этих могил, я словно общался с людьми, уже давно минувшей, но продолжающей очаровывать меня эпохи.
Кстати, здесь же вдоль стен стояли сохранившиеся части фриза, перевезённые от прежнего храма Христа Спасителя. А ещё, меня озадачивало, зачем перед малым Донским собором прямо на входе находится могила монаха? Что, больше человека похоронить было негде? Для того, чтобы зайти в храм, нужно обязательно на неё наступить. Только со временем я понял, что подвижник, погребённый на этом месте, специально завещал похоронить его так, чтобы потомки попирали его прах, как грешника и человека недостойного. Вот такое поразительное посмертное смирение.
А потом, когда были обретены мощи святителя Тихона, патриарха Российского, то здесь мне, впоследствии студенту Свято-Тихоновского института, приходилось бывать каждый год. Всякий раз перед началом сессии, я старался приехать и поклониться великому святителю.
Однажды мы приехали в монастырь с одной девушкой, сейчас она уже матушка, а тогда - ещё только выпускница медицинского училища при Градской больнице. Её послушанием было ухаживать за протоиереем Александром Киселёвым. Они вместе с супругой доживали в монастыре свои последние дни. Отец Александр был тем самым священником, у которого начинал алтарничать будущий святейший патриарх Алексий II. Эта девушка и представила меня тогда известному священнику. Он был стар и немощен, и ему хотелось посидеть на солнышке, посмотреть на зелёную травку, послушать щебетание птичек. Помню, как я выносил его из квартиры со второго этажа на улицу, и, таким образом, фактически прикасался к истории нашей церкви.
Вот и предлагаю моей матушке: - Давай заедем в Донской монастырь, приложимся к мощам патриарха Тихона, и пробежим по знаменитому кладбищу. Оказалось, что моя половина, и это притом, что она училась в Москве, ни разу не удосужилась побывать в таком замечательном месте. Это обстоятельство меня ещё только более раззадорило: - Едем, и немедленно, я расскажу тебе об удивительных людях.
Трамвайчик в момент доставил нас по нужному адресу. И мы со своими котомками, благо, что не тяжёлыми, уже спешили вдоль кирпичных стен. У самого входа в монастырь я увидел две представительские машины чёрного цвета, Мерседес и БМВ. Возле машин скучали четверо молодых людей в чёрных костюмах и белых рубашках с галстуками. На глазах у всех четырёх были чёрные же очки. А в ухе каждого из них торчали по наушнику с идущей к нему кручёной проволочкой. – Кого-то ждут, - подумал я. И точно, входим в ворота, а в храм никого не пускают.
Вдоль дорожки, ведущей в большой Донской собор, по обеим сторонам скопилось много людей. По большей части это были такие же паломники, что и мы с матушкой. Женщины, чаще уже немолодые, в платочках и с сумками в руках, пожилой ветеран, с планками от медалей, дети с учительницей. Все стояли и ждали. Храм был открыт, но в него никого не пускали. Я даже видел раку с мощами, но при попытке пройти мне немедленно преградил путь молодой здоровый парень в оранжевой робе и с метёлкой в руках: - Не благословляется. – Мил человек, - начинаю упрашивать парня, - мы народ нездешний, вот выбрались в столицу, хоругви для храма купили. У нас автобус скоро, к мощам бы приложиться.
Парень в робе, человек, видать, сердечный, отвечает: - Простите, но мы важного гостя ждём. Велено пока все проходы перекрыть. Он хочет к мощам святителя Тихона пройти, а потом ему покажут некрополь, а уж затем и вас в храм пустят. – А к могилкам можно будет пройти? – Нет, сегодня никак, у нас на кладбище благословляется только по выходным, а сегодня, никак. – Слушай, а как нам быть? Я священник и по субботам и воскресеньям мы с матушкой всегда на службах, сам понимаешь. Вот, оказия выдалась, так хотелось поэтам нашим древним поклониться. Значит, не пустите?
- Это надо у отца N благословение брать. – А где он, как его можно найти? – Да вон он, в-о-о- н, за теми кустами его видно. – А можно мне к нему подойти, благословиться. – Нет, нельзя, туда вам уже нельзя. – А тебе можно спросить от моего имени, мол, священник с матушкой просят, может, разрешит? – Мне отсюда уходить никак нельзя, отец N строго настрого не велел, мы большого человека ждём. Нам за порядком следить нужно, чтобы народ у него под ногами не крутился.
Понятно, наверно, президент какой-нибудь хочет посмотреть историческую Москву. Ничего не поделаешь. Не повезло. Смотрю, парень в робе вроде как в сторону того батюшки, что в кустах, посматривает. – Ладно, - говорит, - подержи, отец, метлу, я всё-таки подбегу к нему, спрошу о тебе. И он побежал мелкими перебежками между кустов, словно боясь, что по нему сейчас же начнут стрелять. Вижу, настиг он ответственного монаха и говорит с ним, указывая на нас рукою. Потом вернувшись, парень радостно доложил: - Отец N, в виде исключения, разрешил вам с матушкой посетить кладбище, но только после того, как по нему проведут гостя.
А кого вы ждёте, президента, что ли, какого? – Нет, не президента, приезжает известный голливудский актёр, можно сказать, звезда. Велено встретить его по высшему разряду. Мы из-за него с утра тут дорожки метём.
Думаю, вот здорово, сейчас ещё и звезду Голливуда увижу, ну, когда бы ещё так подфартило? Только, к сожалению, никого я из их актёров по именам не знаю. Крепкого Орешка и Терминатора могу назвать, а остальных, увы. Нужно у парня расспросить и имя этой звезды заранее на бумажку записать. – Слышь, друг, а ты не мог бы мне его имя назвать, я потом перед дочкой похвастаюсь, что видел, мол, такого известного человека. – Пиши, отец, его зовут – Джим Кэрри, он в «Маске» снимался. Я записал – Джим Кэрри. Надо, думаю, запомнить, а то вдруг бумажку потеряю. Стою, и всё про себя его имя проговариваю, и он, словно, услышал. Смотрим, ребята секьюрити засуетились, забегали, и под арку к началу дорожки въехал большой шикарный лимузин, и из него вышел сам Джим Кэрри и две его спутницы.
Парни в оранжевых робах, немедленно перехватив мётлы, словно щитами согнали всех нас с дорожки на газон, освобождая место для прохода гостей. Впереди шёл сам актёр, приятный мужчина высокого роста и худощавый. На нём были джинсы и рубашка с коротким рукавом, а на ногах мокасины. За звездой следовали две молодые женщины, очень ухоженные и очень красивые. Впервые я понял, что означает слово «гламурный». На одной, помню, был наряд из ткани с леопардовой раскраской. Мы стояли и смотрели на них во все глаза, такие они были красивые. И по сравнению с нашими тётками в платочках с их грубыми изработанными руками и этим стариком ветераном, да и со мной, одетым в военную зелёную рубашку с карманами на груди, чтобы в метро деньги не стащили, они казались, просто, небожителями.
Четверка охранников в чёрных костюмах, наслаждаясь чувством собственной значимости, сопровождала великого артиста. Я взглянул на часы и понял, что к могилкам поэтов 18 века нам уже не успеть, хорошо бы к мощам приложиться и нужно спешить на вокзал. Поэтому я и зашагал в храм, со своими хоругвями, пристроившись сразу же за охраной, за мной матушка с авоськами, а за ней уже и все остальные: тётки в платочках, дети с учительницей, и ветеран с планками от медалей. Нам никто не препятствовал. И Джим Кэрри шёл впереди всех, словно Данко, только без факела в руках.
Он подошёл к раке Святителя и долго стоял. Мы, все остальные, остановились поодаль и не мешали гостю. О чём он думал? Я не знаю. Может он специально приехал к святому человеку, потому, что будущий патриарх в начале прошлого века трудился на американском континенте. Вдруг в их семье кто-нибудь с ним пересекался, ещё в те годы, а внуку захотелось поклониться этому великому человеку? Не станешь же выспрашивать, правда?
Кэрри к мощам не прикладывался, он только поклонился в пояс и отошёл. Я стоял немного сбоку и видел в этот момент выражение его глаз, и мне эти глаза очень понравились.
Приехав домой, я с порога похвастал перед дочкой, что видел, можно сказать, классика американского кинематографа, по имени, я подсмотрел по бумажке, Джим Кэрри. Говорят, великий актёр. Дочь, молча, слушала и смотрела на меня, с каким-то, как мне показалось, сочувствием, и только уточнила: - Папа, а ты видел что-нибудь с участием этого великого актёра? Я честно сознался, что нет.
До сих пор, она бывает, звонит мне по телефону и предупреждает: - Папочка, сегодня по ТНТ будут показывать твоего классика, так что можешь насладиться. Иногда я действительно пытаюсь посмотреть какой-нибудь фильм с его участием, но больше чем на десять минут меня не хватает. И всякий раз стараюсь снова разглядеть в глазах актёра тот мудрый свет, что однажды я уже видел. И всё жду, ну, когда-то это настоящее должно же себя проявить. Ведь не просто так приезжал он поклониться святыне.
На кладбище Донского монастыря, к могилам дорогих мне поэтов, я больше так и не собрался. По выходным мы с матушкой служим, а на буднях, чтобы пройти нужно иметь благословение, а кто мне его даст? Тот парнишка в оранжевой робе, мог бы конечно помочь, да только где его теперь искать?

«Вперёд в прошлое»
Батюшка! - радуется, - моя староста, - к нам гости. И бежит из трапезной навстречу к отцу Нафанаилу. Он у нас гость, к сожалению, редкий. Потому всякий раз его приезд превращается в событие для всех, кто его знает и любит, а не любить его невозможно. Просто, вы его не знаете, а то бы точно так же радовались его приезду, как и мы.
Отец Нафанаил человек огромных размеров и большого сердца. Внешность его весьма колоритна, а сам он по-детски наивный, доверчивый и совершенно беззлобный человек. Общаясь с ним, начинаешь верить, что сердце способно занимать большую часть человеческого тела.
Не имея систематического образования, но обладая поразительной памятью, он превратился в энциклопедиста сегодняшних дней. Кажется, нет такого вопроса, в обсуждении которого батюшка не мог бы принять участия, но особым его коньком, любимым детищем, стало старообрядчество. Не знаю, есть ли сегодня специалисты, знающие эту тему лучше, чем наш отец игумен. Разумеется, что в округе все антиквары и букинисты его лучшие друзья. Как только где-то появляются дореволюционные издания старообрядцев, первый звонок, естественно, ему. Благо, что в нашей местности, во всяком случае, раньше, старообрядцы селились во множестве.
Как-то в разговоре со мной он спросил: - Батюшка, ты действительно не знаком с отцом Лаврентием? Нет, конечно же, я и раньше был наслышан об этом человеке, настоятеле старообрядческого храма, находящегося в нашем благочинии, но в живую никогда не встречался. – Ты, же миссионер, отче, и для тебя это непростительно. Так что готовься, я тебе позвоню, и мы обязательно к ним съездим.
Ехать в гости и без подарка, неудобно, поэтому соображаю, чтобы такое можно было им подарить? И вспоминаю, что на днях мне принесли старинную книгу. Это была богослужебная минея, не представляющая для нас особой ценности. Стал смотреть, книга очень старая, видно, что реставрировалась, где-то уже в середине 18 века. Но, главное, издана она была ещё до времени патриарха Никона. Продавать подарок я никогда не стану. Менять её на что-то ещё? Я не любитель. Пожертвовать в местный музей? Зачем? Пускай книга возвращается к тем, кому она нужна. Тем более, что когда-то она им и принадлежала.
Поэтому, когда отец Нафанаил предупредил меня: - Завтра заезжаю за тобой, и едем к отцу Лаврентию, то не стану скрывать, я обрадовался предстоящей совместной поездке.
Батюшка заходит в трапезную, всех благословляет и обнимает. – Ой, нет, дорогие, спаси вас Бог, чай с отцом Александром мы будем пить в гостях. Я беру большой старинный фолиант, и мы садимся в его «Волгу».
Через некоторое время машина въезжает в N, долго ещё крадёмся узенькими дорожками между частными домами. Вот и нужный нам дом, обнесённый высоким забором. Стучим, и нам открывают. Встречает нас сам отец Лаврентий, энергично вышагивая навстречу. Хозяин дома, пожилой уже крепыш, среднего роста, с седыми удлинёнными волосами и отрытым взглядом пронзительных глаз. Отец Нафанаил представляет ему меня, а тот в свою очередь знакомит нас с диаконом Константином.
Диакон – прямая противоположность отцу Лаврентию. Небольшого роста, сухощавый, и от этого кажущийся выше ростом. Прекрасное лицо аскета, если бы я писал образ древнего святого, то непременно бы просил его позировать. Его взгляд - взгляд интроверта. Он смотрел на меня, но казалось, что продолжает смотреть в самого себя, не позволяя новым впечатлениям нарушить его внутреннее равновесие. Знакомясь с отцом диаконом, вспоминаю, что лицо его мне уже знакомо. Года за четыре до этого мы с ним встречались. Как-то, проезжая по улицам N, я увидел храм, о существовании которого раньше не подозревал. Мне объяснили, что этот храм принадлежит старообрядцам-поповцам. Вот в нём-то мы и познакомились с отцом Константином. Храм ещё восстанавливался, и меня тогда удивило, что работал он в нём один. В течение почти десяти лет, с небольшой группой помощников, человек строил храм. В памяти об этой встрече у меня осталось ощущение его одиночества и отчуждённости от мира.
И, вот, теперь мы снова пересеклись. Кстати, в своё время Константин играл в народном театре. Я знаком с женщиной, которая тоже была участником их труппы. Она хорошо отзывается о нём, и всё вспоминает, как он однажды объявил: «пришла пора возвращаться к духовным корням». После этого будущий диакон оставил театр, работу в совете городских депутатов и ушёл сторожем в молельный дом. И в эти же дни он начинает строить храм.
Нас усадили за стол, говорил и всем командовал отец Лаврентий. Немедленно одна из бабушек и отец диакон, духовное чадо отца Лаврентия, стали носить угощения, самые простые: варёную картошку, солёные огурцы и капусту. Открыли баночку шпрот, а на середину стола хозяин поставил запотевшую бутылку водки. Я, будучи наслышан о неприветливости старообрядцев, наблюдал за приготовлениями, и ждал, будет ли кто-нибудь, кроме нас отцом Нафанаилом, садиться за стол. Но мои опасения оказались напрасны, сел и отец протопоп и отец диакон, только последний ел очень мало, и к рюмке только прикладывался, но пить не пил.
Отец Лаврентий оказался интересным собеседником, однако выпив пару рюмочек, попытался было начать богословский спор, и стал нахваливать приснопоминаемого протопопа Аввакума. Слушать это было скучно. Заметив, что гости загрустили, отец протопоп сменил тему, и я понял почему мой друг так любит общаться с хозяином этого дома. Напротив меня сидел удивительный рассказчик, и человек до самозабвения влюблённый в отечественную историю. Отец Нафанаил тут же подключился к разговору, и я слушал их диалог, точно так же, как слушаю весенним утром, по дороге в храм перекличку соловьёв - с наслаждением.
Потом нас пригласили посмотреть домовой храм, его иконы. Несколько икон были, действительно, интересными, но не настолько, как я ожидал увидеть у почитателей старого обряда. Выяснилось, что несколько лет назад этот частный дом, перестроенный под храм, был ограблен неизвестными. Вынесли несколько десятков икон, среди которых были и старинного письма. Вспоминал об этом старик с болью. Здесь же я впервые увидел «тощие» свечи. Это старинные пудовые восковые свечи, практически не зажигаемые на службах. И стоят они больше для украшения, зато и производят своими размерами колоссальное впечатление.
- Отец Лаврентий, а отец Александр привёз вам с отцом Константином подарок. Вот, просим взглянуть, - и батюшка Нафанаил предложил мне самому достать книгу из пакета. Когда старый священник взял книгу в руки, открыл её и стал листать, то я увидел, как он весь внутренне подобрался, и чуть дыша, стал гладить ладонью по страницам, восстановленным древним реставратором. Он что-то говорил, но так тихо, что я ничего не расслышал. Хотел было переспросить, но потом догадался, человек разговаривал с книгой. Наконец он произнёс: - Это книга будет одной из самых чудесных в нашей коллекции, посмотрите на эти страницы, с какой любовью наши предшественники их восстанавливали, как искусно проведена замена пришедших в негодность частей листа.
Всё внимание протопопа переключилось на мою персону, уже мне, а не отцу Нафанаилу, он стал рассказывать об иконах их храма, крещениях, венчаниях, и ещё много о чём, просто, я уже всего не помню. Потом он расспрашивал меня о храме, в котором я служу, и обо мне самом.
– Отец Александр миссионер нашего благочиния, - вставил мой друг, - и лица старообрядцев мгновенно изменились. Как миссионер!? А почему же ты нам такую ценную книгу привёз? Почему не обличаешь и не убеждаешь нас переходить в единоверчество? Вопросы сыпались градом. Я помню, каким испытующим взглядом смотрел в ту минуту на меня диакон Константин.
На самом деле, они недоумевали. В их понимании миссионер – это тот человек, который по своему положению обязан противостоять влиянию старообрядчества, а не дарить им такие подарки. Действительно, до революции всё так и было, и миссионеров по епархиям назначали чаще всего для этой цели. Но сегодня-то уже всё не так. И я стал объяснять, что нам со старообрядцами никак нельзя враждовать. А воюем мы всё по старой памяти, продолжая видеть друг в друге противников, хотя давно уже стали естественными союзниками.
Общаясь со старообрядцами, я пришёл к выводу, что в отличие от них, мы живём уже иным мировосприятием, а они задержались в прошлом. Наши священники, ещё недавно в большинстве своём, не знающие веры, не видят в старообрядцах врагов, мы не помним времени противостояния с ними, тем более, что в нём было больше политики, а не вероучительных расхождений. Старообрядческое священство, а это всё чаще, потомственное священство, видят в нас только опасных «никониан». Так когда-то учили их деды и прадеды, так по инерции продолжают считать и их потомки.
Старообрядцы, как никто, чувствительны к любым недружественным в их адрес выпадам с нашей стороны, потому, что продолжают их ждать, и им становится неуютно, когда их нет. Ведь, если есть гонения, то известно как нужно на них реагировать. Понятно кто есть враг и отработана система противодействия, а когда нет нападок, то и ответная позиция становится непонятной, а это дезориентирует.
Мы сидели за столом, всё больше говорили отцы Нафанаил и Лаврентий, я только иногда позволял себе вставлять небольшие междометия. Отец диакон не говорил вообще, периодически вставая, для того, чтобы поменять тарелки, или поставить на огонь чайник. Его взгляд всё больше был направлен в стол, или на башмаки. Я понимал, что он молился, и только начальственные распоряжения отца настоятеля отрывали его от этого занятия.
Через несколько месяцев встречаю в метрополии своего друга: - Помнишь, мы у старообрядцев познакомились с диаконом Константином? На днях он принял постриг с именем Сильвестр. У них, вообще, монашество не очень-то распространено, потому, что сопряжено с большим молитвенным правилом и числом поклонов. Поэтому он переживал и долго не мог решиться на постриг, хотя внутренне уже, несомненно, был готов. Он меня, помню, даже, как-то, спрашивал: - Трудно быть монахом? – И что ты ему ответил? – Если действительно вставать на этот путь, то монашество, как и всё остальное в Церкви, это, безусловно, подвиг. А разве добросовестное служение священника не подвиг, а регента, а псаломщика? И, буквально, в эти же дни мы узнали, что собор старообрядцев – поповцев выдвинул новопостриженного священноинока Сильвестра на поставление во епископы своей иерархии.
Вскоре после того, как Сильвестр уже стал епископом, мы с отцом Нафанаилом, будучи проездом в N, заехали к отцу Лаврентию. И только что новопоставленный епископ, точно так же, как в своё время простой диакон Константин, оставаясь чадом своего духовного отца, и исполняя послушание, обслуживал нас за столом, подавая нехитрые закуски и подливая в чашки горячий чай.
В сентябре того же года в Егорьевск привезли мощи самого святого покровителя города, великомученика Георгия Победоносца. Отец Нафанаил предложил мне съездить приложиться к святыне и посмотреть крестный ход, который будут совершать старообрядцы по Егорьевску от своей церкви в наш православный храм, где им разрешено отслужить молебен перед мощами святого. Событие для наших мест значимое, помолиться у мощей, и одновременно посмотреть на старообрядческий крестный ход собрались многие местные краеведы, историки и журналисты.
По дороге в Егорьевск мы с отцом игуменом предварительно заехали к его друзьям в N узнать время начала крестного хода. И здесь я стал очевидцем позабавившего меня зрелища. Все ждали епископа Сильвестра, а он запаздывал, время ехать, а его всё нет. И вдруг из-за переулка появляется велосипедист в кепке с огромной развеваемой ветром на обе стороны бородой. Эх, ну вот, почему в такой момент никогда не бывает под рукой фотоаппарата!?
– Бать, - спрашиваю отца Нафанаила, - а как нам с тобой быть? Пускай мы и не признаём эту иерархию, но всё-таки по их меркам это епископ, и нам, проявляя элементарное уважение, нужно бы взять у него благословение, что делать? Батюшка подумал и сказал: - Знаешь, если меня простая бабушка благословит, то я ей только спасибо скажу. А в этой ситуации давай проявим мудрость и любовь, потому, что любое наше доброе слово и действие в их адрес только подтвердит, что мы им не враги. И время противостояния уже давно закончилось.
Владыке Сильвестру благославлять было в новинку, потому я и получил от него ощутимый тычок по зубам. Про моего товарища сказать ничего не могу.
В Егорьевске, мы с батюшкой прошли в храм помолились перед десницей святого и стали ждать старообрядцев. Те входили во главе с нашими старыми знакомцами епископом Сильвестром и отцом Лаврентием, в сопровождении ещё, как минимум, пяти священников. Но священники ладно, на них я уже насмотрелся, больше всего меня интересовали миряне, было впечатление, что я попал в 17-й век. Бородатые мужчины - большей частью в сапогах и косоворотках. Сейчас так выступают танцоры в народных коллективах, поэтому наверно и смотрелось они немного киношно. Зато женские наряды поразили меня своим целомудрием и торжественностью. И, конечно же, платки, все, как один, белого цвета, повязанные женщинами так, что казалось, будто не хватает только короны - кокошника, для того, чтобы завершить целостное впечатление от их одежд.
Помню, с каким удовольствием я всматривался в эти лица, открытые лица русских людей, как они были красивы, особенно лица пожилых женщин под их белыми платками. Они напомнили мне матушку Фамарь с известного Коринского портрета.
Господи, помилуй, когда же, наконец, настанет время нашего единства? Пускай не литургического, но хотя бы исторического. Когда же мы перестанет подозревать друг друга во взаимных кознях и обижаться друг на друга. Давно пора поспешать, а то так и останемся непримиримыми, а иеговисты да сайентологи, так и будут под шумок нашей вражды, словно волки, утаскивать и резать наших овечек.
А ещё через месяц от отца Нафанаила узнаю, что Сильвестр избран митрополитом всей старообрядческой церкви. В своей речи на поставлении он сказал, что собирается продолжить линию своего предшественника на сближение позиций старообрядчества с православием.
Всё-таки, во время мне тогда кто-то принёс ту старинную книгу. Может, новый митрополит, готовя свою речь, и о ней вспомнил? У Бога случайностей не бывает, и в этом я только уверяюсь, всё больше и больше.

«Как люди»
Кто из нас не любит поспать? Я таких ещё не видел. Нет, конечно, кто-то, может быть, и хотел бы поспать подольше, но не спится, кого-то совесть мучает, а, у кого возможности нет. Но, что бы, «не любить», таких не встречал. И в тоже время, человек создан для движения. Потому, что движение – это жизнь. И, вот, как тут совместить человеку две таких несовместимых стороны бытия? Казалось бы, невозможно, ан, нет, есть такие находчивые люди, которые ходят и спят одновременно, и мы их называем «лунатики».
Конечно, это шутка, на самом деле, быть лунатиком - очень проблемно, особенно если ты молодой человек и тебе нужно идти служить в армию. Одно дело служить в небольшом коллективе, где все знают о твоих «тараканах» и относятся с пониманием. И совсем другое – жить в помещении, где располагается учебная рота человек в 150. Да, и с оружием тоже будет непросто. Пошли лунатик в караул, и жди от него сюрпризов. Поэтому таких ребят обычно стараются предварительно подлечить, и уже потом призывать.
Сын одной нашей прихожанки получил повестку из военкомата на предмет призыва в армию. Он учился в институте, но, что-то там у него не заладилось, и встал вопрос о его отчислении. Парня ещё не отчислили, а документы в военкомат уже отправили. И просит меня его мама: - Батюшка, не мог бы ты похлопотать перед военкомом, чтобы моего сына направили служить в какую-нибудь маленькую часть, проблема, мальчик – лунатик. А я, как раз, незадолго до этого слышал, что в соседней с нами области есть такая воинская часть, где службу проходят православные ребята. Что, если нам съездить туда на разведку? Вдруг удастся пристроить нашего лунатика в верующий коллектив.
И мы поехали. Оказалось, что находится она в Арсаках, это совсем недалеко от Сергиева-Посада. На территории воинской части, словно, некий духовный анклав, располагается мужской монастырь. На проходной военные, посмотрев на мой крест, пропустили нас без лишних вопросов, и мы проехали к монастырю. Правда приехали в несколько неудобное время, здешние монахи молятся или ночью, или рано утром, поэтому, когда стали искать тех, кто бы мог показать нам монастырь и рассказать о православном воинстве, никого не нашли, все отдыхали.
Но Господь нас не оставил и послал ангела, в виде старенького батюшки в подряснике и с белым крестом на груди. Дедушка что-то ворчал по поводу вечно невовремя приезжающих паломников, но как человек добрый, он не мог всё время бурчать, и потому, в конце концов, стал рассказывать о монастыре. А монастырь знатный, именно здесь подвязался известный старец преподобный Алексий Зосимовский, руке которого был доверен жребий на выборах патриарха в 1917 году. О самом же основателе монастыря преподобном Зосиме мало что известно. Зато, когда мы вошли в храм и батюшка повел нас к его мощам, все одновременно почувствовали насыщенный запах цветочного мёда. Наверно свечи пахнут, подумал я. Вентиляция слабая, вот и остались стоять запахи с утренней службы. Но чем ближе мы подходили к мощам преподобного Зосимы, тем сильнее ощущался этот запах, а когда монах открыл раку, то, словно, все запахи радостного лета наполнили храм. Честное слово, не доставало только пения птиц.
Удивительное явление, как можно объяснить, что останки людей, живших много лет назад способны так благоухать. И, ладно, если бы благоухали только целые мощи. А то ведь, помню, как один батюшка делился с нашим храмом частицей мощей святого, ещё домонгольского периода. Сами мощи в годы гонений бесследно исчезли, но сохранились частичками в старых иконах. Мы, заранее готовясь, написали образ святого, я взял с собой мощевик и поехал к другу. Когда он открыл частицу, то оказалось, что извлечь её из хранилища невозможно. Дело в том, что среда, в которую её поместили, схватилась за долгие годы так, что сама превратилась во что-то наподобие застывшей эпоксидной смолы.
Наблюдая мой расстроенный вид, товарищ меня успокоил: - Не переживай, отец. Мы с тобой поступим по-другому. Раз её невозможно извлечь, тогда мы возьмём копие и постараемся снять с частицы стружку. Так мы и сделали, собрав потом эти драгоценные стружечки на кусочек воска. Привёз я мощевик в наш храм, положил на ночь на престол, а утром следующего дня пошёл монтировать его в икону. Захожу в алтарь и не могу понять, откуда взялся этот дурманящий гвоздичный запах? Запах восточных пряностей. И только после долгих и безрезультатных поисков, я, наконец-то понял, что благоухает вот эта самая микроскопическая частичка мощей святого человека, много веков назад принявшего мученическую кончину от рук язычников.
А здесь, в монастырском храме, такая благодать! Хотелось петь, хотелось смеяться и всех любить. Так посещает нас благодать Божия, она несёт в себе радость и ликующий покой. Наверно там, куда мы стремимся, именно так всё и благоухает. А на земле подлинная радость даётся только на мгновения, чтобы мы знали, какая она на самом деле. Иначе не могу объяснить, почему подвижники в той же Киево-Печерской лавре просили замуровывать их в пещерах, где не было ни света, ни общения с людьми, ничего не было, кроме этой радости, ради которой человек и бежал от всего земного.
Причём, замечаю, что, иногда мощи, даже когда раку открывают, не издают никаких запахов, а в другой раз благоухают и обильно. Наверное, это в какой-то степени зависит и от нас самих, в каком в этот момент мы находимся состоянии. Кто-то ощущает благодать, кто-то - нет.
Узнали мы, что в часть, где служат православные ребята, просто так не попасть, нужно предварительно пройти массу согласований, прописаться при Лавре, и уже призываться Сергиево-Посадским военкоматом. Короче, заранее надо было беспокоиться. И потом, ребята служат не в одном, а во многих подразделениях, но имеют возможность посещать храм, участвовать в богослужениях, и даже учиться в музыкальных учебных заведениях. Кстати, хор там знатнейший.
Возвращаясь из монастыря, мы решили заехать к преподобному Сергию. Тем более, что Лавра совсем рядом. И, уже минут через сорок входили в монастырь. Людей, как обычно, было много, и в Троицком храме, у мощей Преподобного – тоже. Но мы смогли пройти приложиться к раке, и остались стоять здесь же, возле столпа.
В этом храме можно стоять и молиться до бесконечности. В нём даже сама атмосфера какая-то «густая», так что, можно «опереться» на воздух и застыть. Тело не устаёт, кажется, сутки можно простоять, не сходя с места. Я люблю наблюдать за молитвой моей матушки возле мощей Преподобного, она может длиться часами.
Стою и думаю: - А ведь, я ещё никогда не прикладывался к открытым мощам святого Сергия. Для этого нужно приходить на братский молебен, который начинается очень рано утром. Значит, нужно где-то искать приют здесь же в городе, чтобы заночевать. А я человек домашний, и в чужой постели не засну.
Правда, однажды, моя мечта чуть было не исполнилась, причём совершенно неожиданно. Стою к мощам, вот-вот подойдёт моя очередь приложиться, как, вдруг прямо передо мной встаёт монах и перекрывает собой движение. И смотрю, а он открывает мощи, во мне всё ликует, свершилось! Вот теперь-то я точно приложусь! Тут же мысль: а почему именно передо мной батюшка монах открыл раку, может потому, что увидел, что я священник? А почему тогда раньше не открывали? А вдруг он это делает по внушению самого Преподобного!?
Но монах пропускает вперёд двух красиво одетых женщин. Они приложились к мощам и отошли. Монах стоит ко мне боком, и о, ужас! Он собирается закрыть раку. Те, кто стоял за мной, стали невольно напирать, чтобы «проскочить» и успеть приложиться до того, как мощи будут закрыты. Но монах, видимо, человек в таких ситуациях опытный, профессионально отодвинул нас задом, закрыл раку, и, ни на кого не обращая внимания, ушёл. Я провожал его взглядом, и мне было стыдно за мои тщеславные мысли.
А в этот раз я, словно, услышал, стой и никуда не уходи, и не ошибся. Монах, но уже другой, подошёл к раке и, остановив движение к мощам, стал её открывать. Матушка толкает меня в бок: - Иди, быстрее. Я не заставил её повторять дважды, и быстро проскользнул к мощам за спиной у монаха. Моему примеру немедленно последовали ёще двое случившихся здесь же батюшек. И хотя всех людей отвели в сторону, нам, священникам разрешили остаться. Это был добрый знак. Я стоял и молился.
Обращаюсь к монаху: - Батюшка, благослови приложиться. Тот отвечает: - Погоди. Люди приложатся, потом вы. Кто такие «люди» он не сказал, но ждали мы их долго. – Может, мы, всё-таки, приложимся, да отойдём? – Подожди, - устало отвечает монах, - я же сказал, люди приложатся, потом вы.
Ещё минут через пять появились большие судейские чины, лицо одного из них мне было хорошо знакомо по телевизионным новостям. Остальные были его коллеги из европейских государств. Наш подошёл первым и, как положено, трижды перекрестясь, с чувством приложился. Кстати, после этого, я его зауважал. Остальные «люди» к мощам прикладываться не стали, только, подобно другим туристам, с интересом заглядывали в раку. Я побоялся, что монах забудет про нас и не исполнит обещания. Потому не стал ждать особого приглашения, и сразу же последовал за иностранцами. Монах не препятствовал. Как же я его в тот момент полюбил. Потом до меня дошло, вот, позволь бы он нам сразу же приложиться, и отойти, то и не провели бы мы столько времени рядом с открытой ракой. Спасибо тебе, добрый человек.
Почему-то вспомнился дежурный монах при мощах святителя Тихона Задонского. Мы тогда приехали в монастырь вчетвером и стояли возле раки святого. К нам подошёл монах с огненно-рыжими волосами, и, сияя обворожительной улыбкой, сам предложил открыть мощи. Священникам, мол, открываем. Мы приложились, только отходить, а в храм заходит целый автобус паломников, и без батюшки. Умоляюще смотрят на нас, а подойти к мощам не решаются. – Отец, - обращаюсь к монаху, - а позволь они тоже приложатся. Тот на секунду замешкался, ведь со священником только. А потом, найдя выход из затруднительного положения, радостно воскликнул: - Будем считать, что они с вами! Сколько лет прошло с той поездки, а я как вспоминаю того монаха, так на сердце хорошо становится.
Отец Олег, мой близкий друг, выпускник семинарии при Лавре, рассказывая о знаменитом монастыре, неожиданно спросил: - Слушай, бать, а ты был в палате, где ещё царь Иоанн Грозный обедал? Узнав, что я там ни разу не был, и даже не подозреваю о её существовании, батюшка велел мне непременно там побывать, и даже, более того, отобедать в ней. – Вообще-то, раньше там принимали только важных гостей, политиков, а сегодня при желании, можно пообедать даже обычным людям. Конечно, обо всём нужно заранее договариваться. Но, самое главное, к обеду можно пригласить певчих из знаменитого лаврского хора. Ты же знаешь, как они поют, вся душу переворачивают.
Я стал было отказываться: - Что ты, отец, мы никогда себе ничего подобного не позволяем, мы слишком простые люди, чтобы вот так. Обычно заходим там же на территории в «стекляшку», берём чайку, коврижку медовую, и ничего больше не нужно. – Да, ладно тебе, батя, что мы, не люди что ли? Короче, в следующем месяце приглашаю тебя с матушкой на мои именины, отобедать в царскую палату.
Прихожу домой и передаю супруге разговор с другом. Матушка регент, и не просто регент. Покойный отец Матфей Мормыль из тех же самых мест, что и моя жена. Он сам рассказывал о том, как учился делать первые шаги на клиросе. И трогательно было читать о том, что на этом клиросе в то время пели слепые монахини из Владикавказского Свято-Покровского женского монастыря. Когда монастырь закрыли, то сестёр разогнали, и слепенькие певчие нашли приют при этом самом храме, куда пришёл будущий профессор духовного пения. Они-то и учили его слышать музыку, так, как её могут слышать только слепые. И уже его творчество понесло на себе отпечаток той традиции, которую передали ему эти женщины. А прабабушка моей жены и была игуменией этого самого монастыря, в котором раньше подвязались певчие. Только саму её в 18 году большевики, пытая, сожгли на медленном огне.
Я передал матушке предложение отца Олега отобедать в палатах, а она меня спрашивает: - Как же я смогу обедать под пение лаврского хора, я же обязательно заплачу? Да, и как можно жевать под такие песнопения? – Ну, видишь, отец Олег говорит, мол, что мы «не люди», не можем себе позволить… в царских палатах? Матушка подошла ко мне вплотную и смотрит в глаза: - Батюшка, я не хочу приезжать к Преподобному, «как люди», я хочу, как все. - Перед именинником неудобно, ты бы видела, как он радовался, своей идее, откажемся – обидим человека. – А мы не станем отказывать, мы помолимся, а дальше - на всё воля Божия.
В назначенный день едем с друзьями в Лавру и читаем акафист преподобному Сергию, на душе скверно, и вдруг звонок. Звонит отец Олег: - Бать, прости Христа ради, но всё срывается, мне срочно нужно уехать, может, вы без меня там пообедаете, я вам сейчас телефон сброшу, договорённость есть.
Слава Тебе, Господи! – Нет, нет, батюшка, мы без тебя никуда не пойдём, не обессудь, но это твои именины и без тебя мы праздновать не станем. Так что, давай, отложим до следующего года. И, словно, камень с души свалился.
Мы, как люди, зашли в храм к преподобному Сергию, приложились к мощам, слушали акафист. Потом гуляли по монастырю, а когда захотели поесть, зашли в маленькое кафе. На прилавке чего только не было: и пироги, и кулебяки, и любимые нами медовые коврижки. Так что, обед получился на славу. Рядом с нами пили чай две бабушки, и я с удовольствием слушал их малоросский говорок, потом зашла молодая пара с ребёнком, и тоже заказали чаю. На душе было покойно и уютно.
Я наблюдал, как народ заходил и выходил, что-то покупал, о чём-то говорил. Люди самые разные, бедные и не очень, молодые и старые, здоровые и немощные. И всех объединяет желание приехать к Преподобному, помолиться у его мощей, почувствовать наше с ним единство. И понимаешь, что Преподобный собирает к себе вот этих самых простецов, потому, что и сам был простецом, не прикасавшемся к золоту. Как хорошо, однако, ощутить себя частью этого единства, не выделяясь из общего потока, и оставаясь таким же, как все.
А что касается того студента-лунатика, то после нашей поездки в Арсаки и Лавру, я просил военкома, по известной причине, отправить нашего юношу служить в какое-нибудь небольшое воинское подразделение. Военком, настраиваясь на то, что я стану «отмазывать» моего протеже, был приятно удивлён, что студент не ищет уклониться от службы в армии, и попросил принести его личное дело. Просмотрев документы, офицер стал размышлять вслух: - Если мы не призовём его сегодня, то к следующему призыву он уже успеет восстановиться в институте. Знаешь что, батюшка, давай поступим следующим образом, мы не станем призывать его сейчас, пусть учится. И ещё, - он доверительно наклонился к моему уху, - передай ему от меня: порядочным быть выгодно.
Так я и сделал, и утром следующего дня мы служили в храме благодарственный молебен.

«Лицом к лицу лица не увидать».
Когда-то давно, по воскресным дням, уже после службы, я брал запасные дары и шёл в городскую больницу. Сейчас в обычае «дневной стационар», и люди, которые лечатся, днём находятся в палатах, а по вечерам и на выходные их отпускают домой. Если сегодня воскресенье, а человек остался лежать в палате, значит, он серьёзно болен.
Поговоришь с ним, предложишь исповедоваться, и если больной соглашается, то после исповеди его и причастишь. В такой ситуации подготовка постом необязательна: «страдающий плотью перестаёт грешить». Случаются и накладки, бывает, и на сектантов нарвёшься, всегда нужно быть начеку. Помню, как одна иеговистка, прежде спокойно лежавшая на соседней кровати, стала, уже после того, как я достал дары, внезапно метаться по палате, крича, и опрокидывая табуретки.
А однажды такой казус произошёл, разговариваю с одним пожилым человеком, а в палату заходит молодая женщина, лет тридцати, и говорит мне: - Батюшка, я хотела бы причаститься, но у меня с собой денег нет. И, вместо того, что бы её успокоить, мол, не нужно денег, я зачем-то решил пошутить, и сказать: - Ладно, возьмём щенками, - но откуда здесь было взяться щенкам? Зато в ушах у неё висели маленькие золотые серёжки. Поэтому и выдал: - Ладно, возьмём серёжками. Женщина в страхе схватилась за ушки, и прежде чем я успел ей вообще что-то сказать, немедленно выбежала из палаты. Представляю, что она сейчас обо мне рассказывает.
В одно из таких посещений я заглянул в палату к сердечникам и увидел на одной из подушек, под стёклами очков большие страдающие серые глаза. Из-за очков глаза смотрелись огромными, и казалось, что они занимают всё пространство измученного болезнью лица. На больничной кровати лежала женщина лет 55-ти, рядом с ней стоял штатив с капельницей. Бледный цвет её кожи слился с таким же цветом больничного белья, и только глаза выдавали, что это живой человек. Не знаю почему, но мне вдруг стало её бесконечно жалко, и в тоже время я понимал всю беспомощность своего положения, чем может священник помочь страдающему сердцем? Внезапно для самого себя, я наклонился над ней и со всей своей неуклюжей нежностью погладил женщину по щеке. Что-то ещё наговорил ободряющего, а потом вышёл.
Прошло время, и, как-то, в храме по окончанию службы я заметил женщину, стоящую поодаль от амвона, и смотрящую на меня, не отрываясь. Она смотрела, но подойти не решалась, и тогда я сам подошёл к ней. Её лицо было мне незнакомо, но глаза, эти серые глаза, за стёклами очков, я уже где-то, определённо, видел. – Батюшка, вы меня не помните? Я та самая пациентка из кардиоотделения, вы ещё в палату ко мне заходили. Только тогда я смог её вспомнить. Мы познакомились, её звали Анной.
Она стала приходить в храм на службы, а когда меня перевели на другой приход, одной из первых начала приезжать к нам в деревню. Я познакомился с её семьёй, сыном музыкантом и внучкой Машенькой. Когда – то это была большая дружная семья, но практически все спились. Глеб, её сын, старался загрузить себя работой, ездил играть на свадьбах и юбилеях, лишь бы у самого не оставалось времени на водку. Машеньке тогда уже исполнилось 15 лет, и внешне очаровательный подросток, с упоением бросился во все тяжкие. Я приходил к ней в палату, когда её вывели из наркотического передоза, и Машенька в ответ на мои нотации играла со мной, смеясь, и закрывая лицо больничным одеялом. Через восемь лет она неизвестно от кого родит мальчика и умрёт под забором в чужом городе. Я понял, что Анна-то и отозвалась тогда на мою мимолётную ласку, потому, что сама уже и не помнила, когда хоть кто-нибудь из окружающих её пожалел. Потому и стала тянуться ко мне, и в храм пришла.
После рождения внука Глеб начал думать о том, чтобы навсегда уехать из России. – Как здесь можно жить, ну, ты сам посуди, батюшка. Всюду пьянство, грязь, а люди какие злые. Вечером домой идёшь так всего боишься, если не наркоманы ограбят, так милиция прибьёт.
Сначала он хотел перебраться в Канаду. Уж, каким образом он это планировал сделать? Не знаю. Потом с Канадой не заладилось, и он решил ехать в Израиль. Оказалось, что его дед по отцу был украинским евреем. Пришлось больше года списываться с Украиной, посылать запросы на подтверждение национальной принадлежности деда и собирать справки.
По первости, пересекаясь с Глебом, я выслушивал о том, какой мягкий климат в Канаде, какое у канадцев трогательное отношение к окружающей их природе. И, вообще, нигде, как в Канаде, нет такого количества наших соотечественников, там огромные славянские общины. Я его слушал и радовался: - Как славно, ну хоть где-то нашему человеку хорошо живётся. Потом в его монологах стала проскакивать критика в адрес канадских чиновников, препятствующих Глебу воссоединится со своими славянскими братьями. Зато порадовал позитив в сторону израильских властей: – Молодцы евреи, своих не бросают, - радостно сообщал он. А ещё, у них там отлично развита медицина, в Израиле прекрасный климат, и, несмотря на кажущуюся жару, лёгкий ветерок с моря практически не позволяет её ощутить. Война вовсе не чувствуется, словно её и нет. Да и народу там нашего полно, - улыбается, - Глеб, - так что, скучать не придётся.
Уже через несколько месяцев было известно поселение, куда переедет семья Анны, узнал я и о сумме подъёмных, и о том, что пенсия, которая назначена бабушке, это совершенно немыслимые для нас, 800 долларов. Находясь в хорошем настроении, Глеб, добрая душа, и мне, было, предложил переехать в Израиль. – Я бы с удовольствием, - отвечаю, - но у меня, увы: во-первых, не та кровь, а, во-вторых, я же православный священник, и, если куда-то уеду из России, то это никак не будет связано с моим желанием, а, если и случится, так только, разве что, в случае бегства.
– Глеб, - спрашиваю, - а ты сам в Израиле был, посмотрел хотя бы, куда семью везёшь? – Зачем, - искренне удивляется мой собеседник,- ещё насмотрюсь. Батюшка, поверь, там, наверняка, лучше, чем здесь.
Не только Анна с сыном и правнуком перебрались в Израиль, многие наши ищут себе пристанище далеко от дома. Вот и из нашего посёлка большая семья, во главе с бабушкой Зиной, эмигрировала в Австралию. Хоть они и уехали, но связи с нами не порывают. Вот, дочь с мужем приезжали недавно, а Зина, та вообще, раз в два года на бывшую родину, как штык. Рассказывают, что в Австралии, практически всей семьёй пришли в церковь, здесь-то только бабушка ходила, а там, молодцы, всей семьёй уверовали.
Помню, когда мы учились, то всё спорили: где находился земной рай. Не знаю, где он был раньше, зато знаю где он теперь. Слушая наших австралийцкв я удивлялся: Господи помилуй, как же там хорошо, как же люди сумели организовать свою жизнь. Народ повально занимается спортом, любит природу. Они боготворят детей, и друг ко другу относятся словно родные. А тамошние чиновники реально стараются помочь человеку. Вот вам и ссыльные каторжники.
Мне Зинина дочь рассказывала, как однажды, проезжая по федеральной трассе, остановилась в стихийно возникшей пробке. Оказалось, что дорогу в тот момент переходила маленькая птичка, наподобие нашей трясогузки. И никто не посмел ей мешать, водители стояли и ждали. А ещё, я узнал о том, что мишки коалы, бывает, засыпая, падают с деревьев прямо на асфальт и разбиваются, и это становится подлинной трагедией для всех очевидцев.
Но самое удивительное, Зине, за четвёртую часть от назначенной ей в Австралии пенсии, администрация города выделила великолепную двухкомнатную квартиру с видом на океан. И вообще, до океана ей всего-то десять минут ходьбы. Я слушал рассказ. И, сравнивая их жизнь с нашим выживанием, среди вездесущей грязи и вечной нищеты, думал: - Господи, как же Ты нас наказал. Хотя, в Африке народу ещё тяжелее живётся, но это, правда, слабое утешение.
Я понимаю Лёху спецназовца, почему он так радовался, что сумел перебраться в Швейцарию, купить там дом и швейцарское гражданство. Лёха, в своё время, служил в одном из наших самых элитных спецподразделений, ещё Афган захватил. Так что, честно скажу, кто-кто, а уж он-то заслужил право жить по-человечески. Лёха так радовался новоселью, что не совладал с эмоциями. И вечером того же дня, отметив окончание всех формальностей, немного выпил и разрядил рожок из Калаша в сторону соседского гаража.
Уже утром к его дому направлялась внушительная делегация соседей во главе с представителем администрации и полицейскими. Соседи несли в руках импровизированные плакаты, с чем-то наподобие: «Русская мафия убирайся домой».
Ну, вот, что за люди эти швейцарцы? Никакой толерантности. Он что убил, что ли кого? Автомат оформлен по закону, подумаешь, пошумел немного. Просто, они нас не любят. И Лёху вынудили уехать из Швейцарии.
Хотя, может, это и к лучшему. Ещё непонятно, кто больше потерял: Лёха, или его несостоявшиеся соседи? С ним бы им было, по крайней мере, нескучно. И ещё вопрос, смог бы наш человек, тем более, такой как Лёха, жить среди этих сытых швейцарцев?
Вон, рассказывают, работает там один наш знакомый, сам он человек верующий. У него юридическая контора в Женеве. Постоянно летает по всему миру, но основное дело у него сосредоточено именно в этой стране. Так вот жалуется: - Не могу я жить среди этих людей, не могу, душно. Вот, вроде, всё у них есть, всего вдоволь, жизнь комфортна, живи – радуйся. Всё на благо тела, и удовлетворение всё более возрастающих его потребностей. Вдуматься, на Женеву с населением в 170 тысяч человек, восемь публичных домов. И каждый пытается заполучить клиентов, улучшая обслуживание. Только одного, по словам этого молодого человека, нет у сегодняшних швейцарцев – души. Хотя, если вдуматься, ну зачем тебе душа, если перед тобой на выбор восемь публичных домов.
Поэтому и не стал он перевозить туда семью, а сам раз в месяц летит в Россию, и ещё раз в три месяца – на несколько дней на Афон. Там побудет, молитвой надышится, и подобно ловцу жемчуга, захватившему воздуха, ныряет обратно в Женеву.
Лёха, покинув недружественную ему страну, через какое-то время вместе со своим верующим приятелем однажды заехали в Оптину пустынь. Товарищ водил его по монастырским храмам, подводил к мощам, учил прикладываться к иконам, но Лёха, как человек неверующий, на все попытки друга рассказать ему о Боге, в ответ лишь вежливо зевал.
И вот, во время их прогулки им повстречался один оптинский монах, человек сложной судьбы большого роста и такой же физической силы. Вот ему-то Лёху и представили, с сожалением добавив, что он человек неверующий. Батюшка, положив на лысую Лёхину голову свою огромную ладонь, спросил маленького Лёху: - А ты чем занимаешься, неверующий человек? Бывший швейцарский подданный засопел, было, носом, но товарищ быстро пришёл на помощь и сказал: - Бывший спецназовец, а теперь, вот, «крутой». – Значит, неверующий, да ещё и «крутой», - задумчиво проговорил батюшка, - это плохо. Значит, чадо, страшно тебе будет, когда убивать станут. Сказал и пошёл по своим делам.
Лёха решил немедленно покинуть негостеприимную Оптину и зашагал к своему Мерседесу. И, уже было отъехал, но что-то заставило его вернуться. Ругаясь разными словами, он нашёл своего друга и признался, что ему страшно, может быть впервые, за всю его жизнь, и остался в монастыре на неделю. Так начался путь человека к Богу.
Когда Зина в первый раз вернулась из Австралии на побывку, то за несколько месяцев объездила множество святых мест, останавливаясь пожить и поработать в монастырях. И отовсюду везла в пакетиках земельку. Я когда в первый раз её провожал, то увидел содержимое её чемодана. Складывалось такое впечатление, что в путь собирается не обычный турист путешественник, а почвовед - исследователь. Одних только «проб» земли у неё было больше двадцати, а добавьте сюда ещё и масличко от чудотворных икон и мощей, а ещё ладан, веточки растений и крошечные пузырьки с водичкой со святых источников.
Короче говоря, таможенники за голову схватились от такого количества подозрительных предметов, никак не понимая смысл возить в чемоданах вместо бутылок из дёти-фри обыкновенную землю из одного конца планеты в другой. Пакетики с землёй и бутылочки с маслицем у неё отобрали на проверку и дослали по указанному адресу только через несколько месяцев.
В этом году Зина вновь продолжила свои поездки, но уезжая, отдала мне целый пакет с маслами и ладаном: - Снова на таможне замучают, а мимо пройти и не купить не смогла, так пускай в храме останутся. И ещё, батюшка, я, наверное, в последний раз уезжаю из России. Съезжу к детям, навещу их и вернусь домой, не могу я на чужбине. Вот и детям предлагаю: - Давайте вернёмся. А те в ответ недоумевают: - Какое вернёмся!? С таким трудом удалось перебраться в Австралию, в этот рай на земле, а ты говоришь, вернёмся!
Мне тоже чудно было слушать Зину. - У тебя такая квартира в таком городе, на побережье океана, а ты хочешь вернуться сюда, в нашу неустроенность, неуверенность в завтрашнем дне, в наше беспробудное пьянство и мат. Подумай, дорогая моя, очень хорошо подумай, вам повезло, вы всей семьёй выиграли счастливый билет, не жалеть бы тебе потом.
- Батюшка, - плачет женщина, - когда я вернусь, в общине найдётся для меня работа? Я готова делать всё, что угодно, мыть, стирать, сторожить, только бы здесь, среди вас, на родной земле, в неё же и лечь хочу. И ещё, я, несколько лет откладывая из пенсии, накопила немного денег и купила кусочек земли в Шамордино возле монастыря. Хочу завещать его моим детям. Они сегодня живут в Австралии, им хорошо, и, слава Богу. Но вдруг и им когда - нибудь, так же нестерпимо захочется вернуться. Пускай они знают, что у них есть маленький кусочек родины, дом для души.
Не знаю, наверно я никогда не смогу её понять. Хотя, может это сродни тому чувству, которое я испытывал в армии? Каждое утро мне на завтрак полагался маленький цилиндрик сливочного масла. Я смотрел на него, и целый год, каждое утро думал: - А ведь дома я мог позволить себе съесть хоть целую пачку этого самого масла, но не ел. И не ценил саму возможность. Никогда прежде до ухода в армию, мне и в голову не приходило, что я, на самом деле, счастливый человек. У меня есть дом, у меня есть родители, которые меня любят, у меня есть друзья, любимая девушка. И вдруг, меня в одночасье лишили всего. И этот кусочек масла вырастал в моих глазах в огромную ценность, даже не тем, что его можно было намазать на хлеб и съесть, а тем, что его вкус становился для меня минутным возвращение домой, из реальности, в которой я никому не был нужен, и где меня никто не любил.
Ещё вечером мне позвонила Анна и предупредила, что завтра заедет попрощаться. Хочет благословиться перед отъездом в Израиль. На следующий день мы с полчаса проговорили с ней ни о чём. Можно было бы просто молчать, но молчать неудобно, нужно говорить и смеяться, а то, ненароком, ещё и заплачешь.
Я проводил её до калитки и благословил. - Не забывай молиться о нас на Святой земле. И обязательно причащайся, помни, в причастии мы всегда будем вместе, как бы ни были далеки друг от друга. Она уходил, а я смотрел ей вслед. Уходил мой старый друг, уходил навсегда. И хотя, уже всё чаще и чаще приходится прощаться с теми, кто стал тебе дорог, никак не могу к этому привыкнуть.
Доброй тебе дороги, Анна, и ещё, человека, который когда-нибудь потом на чужбине пожалеет тебя в минуту страданий, и хотя бы раз, но искренне, погладит тебя по щеке.

«поездка»
Мы снова ехали в Оптину, уже во второй раз. Однажды я уже ездил этой дорогой, правда, это было давно. Нас тогда ещё предупреждали брать с собой спальные принадлежности, потому, что ночевать, скорее всего, придётся в храме на полу. Так оно и вышло, действительно, свободных мест в гостинице не оказалось, и вечером нас повели к Казанскому храму и оставили ждать, когда откроют двери. Подошла ещё одна большая паломническая группа, и я даже стал опасаться, а хватит ли на всех полов?
Мне, как священнику, намекнули, что я могу переночевать в священнической гостинице, но разве можно ночёвку в гостинице променять на возможность провести ночь в храме рядом с мощами преподобных старцев.
Когда, наконец, мне досталась тоненькая подстилочка, то блуждая между телами, я нашёл незанятый кусочек пола, как раз возле мощей преподобного Моисея. И, вы знаете, мне ещё никогда так мирно не спалось. Много воды утекло с тех пор, а та ночь у меня так и осталась в памяти на всю оставшуюся жизнь. Рядом с мощами хорошо, а какое же было счастье жить рядом с таким человеком? Говорят, отец Моисей любил людей.
Задумаешься, а как проявляется вот эта самая монашеская любовь? Оказывается, отец наместник строил, и строил, очень много, после него осталось несколько десятков сооружений. И главные стройки он, в основном, начинал в голодные неурожайные годы. Его ещё родной брат, будущий преподобный Антоний упрекал. – Брат, зачем затевать стройку в такое трудное время? Ни денег нет, ни стройматериалов. А тот в ответ: - Потому и строим, что время голодное, Господь без помощи нас не оставит, и мы людям за их труд заплатим, а они своих детей хлебом накормят. Вот она какая, подлинная любовь, не кричит о себе и не бросается в глаза.
Полезно, зная жизнь такого человека, оказаться ночью рядом с его святыми останками. Хоть и много людей, да в темноте ты всё равно никого не видишь, а мощи вот они, рядышком. И оказываешься, как бы, один на один со святым и своей совестью. Очень это для души полезно. Такое взаимное молчание, порою, лучше диалога.
Помню, ходили служить на могилки убиенных монахов. Хорошо было рядом с ними. Вроде, по человеческим меркам, такая трагедия, а не ощущается, ни боли, ни страха. Наоборот, если ты в себе носишь боль или страх, то уходят они куда-то. Народ тогда набирал земельку с их могилок, на молитвенную память.
Братия монастыря поразила меня своим внешним видом, было понятно, что среди них много постников. На улице лето, а некоторые монахи из-за худобы, носили тёплые вещи. И ещё, ко мне, мирскому батюшке, подходили под благословение монахи, которые в моих глазах были настоящими подвижниками.
Это большая редкость, чтобы в монастырях кто-нибудь просил у меня благословения, и особенно, в женских. Трудницы, те ещё махнут головой заезжему батюшке, а уж монахини, пройдут, словно и не видят. Может, и, действительно, не видят?
И вот, снова едем всё по той же дороге. Я не люблю возвращаться в места, где уже был раньше, и где мне было хорошо. Проходит время, и ты уже не помнишь конкретно, где ты там был, и что видел, остаётся только память на уровне чувственных ощущений и переживаний. Снова туда заедешь, а «вкус» места меняется, и теряешь то хорошее, чем владел раньше.
Это всё отец Виктор, поехали, да поехали. – Я тебе монастырь покажу, на могилках новомучеников помолимся, в Шамордино заедем. Короче, уговорил он меня. Сам-то батюшка в этих местах часто бывает. – А давай, - говорит, - в Шамордино в скит к отцу П. заглянем. – Кто он такой, - спрашиваю? – Это друг отца Рафаила К., он тоже бывает туда заезжает. Вообще отец П., как мне о нём рассказывали, личность легендарная, он ведь учёнейший человек, в своё время духовную академию окончил, и не так как мы, на заочке: 4 года позора, и диплом в кармане. По-настоящему учился, учёную степень защитил.
Рассказывают, что приехал о. П., ещё в семидесятые, в шамординский колхоз и стал просить у председателя, чтобы тот ему Казанский собор отдал. Председатель, недолгодумая, звонит в район. - Так и так, - говорит, - какой-то сумасшедший храм просит вернуть. Короче, арестовали тогда батюшку и, как тунеядца, посадили его на годик, для профилактики. О. П. отсидел свой год и вновь возвращается в Шамордино, и всё к тому же председателю: - Отдай храм, мил человек.
Так попал будущий отец архимандрит во второй раз в места не столь отдалённые, только сроку ему дали побольше, рецидивист, человек для общества опасный. А третий срок, ему уже положили на полную катушку. Не можешь угомониться, посиди в лагерях, поостынь. Так батюшка «остывал» в общей сложности, больше десяти лет. И только, когда его возвращение из мест заключения счастливо совпало с началом оттепели конца 80-х, ему, наконец, позволили начать молиться в храме. Так началось возрождение монастыря.
Если в самом женском монастыре пройти за кладбище, то, как раз за ним, и расположился скит, обнесённый деревянным забором. Отец Виктор повёл меня знакомой ему дорожкой. – Почему скит обнесён деревянным забором, а не кирпичной стеной, средств не хватило? Батюшка смеётся: - Нет, кирпич, было, уже закупили, да о. П. переправил его соседям беженцам для строительства дома. – Им, - говорит, - кирпич нужнее. Я давно уже у старчика не был, он меня лет пять назад так отчитал, что я к нему и дорогу забыл. Мне тогда друг звонит поздно вечером и в трубку плачет. Детей у них с женой долго не было, а здесь мальчик родился. Столько радости, и вдруг, берут анализы – лейкемия у младенца. Я ему говорю: «Приезжай, мол, думать вместе будем». Он приехал. Короче, выпили мы с ним, а потом меня осенило: «А поехали в скит к о. П., что он скажет»?
В Шамордино мы приехали ночью, протрезветь не успели. Стучимся к старцу: - «Молитвами святых отец наших…», а у самих языки заплетаются. Открывает батюшка дверь, выходит, и давай меня честить: - Ты чего напился, и этого, - указывает на моего друга, - пьяным привёз? – О.П., - пытаюсь оправдаться, - так, мол, и так, анализы у ребёнка страшные, а он единственный долгожданный. Батюшка: – Езжайте домой, перепутали анализы, ребёнок у тебя здоров, а ты, - погрозил он мне пальцем, - ты у меня ещё получишь. Вот с тех пор, первый раз к нему и иду.
Заходим на территорию скита. Куры гуляют по лужам. Никого не видно, ноябрь, холодно и промозгло. Отец Виктор кричит: - Молитвами святых отец наших… Неожиданно сзади нас появляется о. П., одетый в синий подрясник, вернее, это он когда-то был синим, а сейчас совершенно выцвел, но на фоне скита смотрится весьма подходяще. Мы приветствовали друг друга, но хозяин даже бровью не повёл в сторону о. Виктора. Тот было попытался напомнить о своём знакомстве с отшельником, но безуспешно. Батюшка или не вспомнил, или сделал вид, что не помнит моего спутника.
С нами в группе ехал молодой человек, о нём-то мы и хотели попросить о. П., чтобы он поговорил с ним.- Нет-нет, - отвечает о. архимандрит, - с такими вопросами обращайтесь к о. А., а я давайте лучше покажу вам своих пчёлок. И повёл нас в сарай, рядом со входом в скит. Батюшка заглядывал в улья, улыбался и о чём-то шептался с пчёлкам, похоже, что о нас он совершенно забыл. Мы с другом переглянулись и пошли искать о. А..
О. А., к которому нас направили, личность, по словам отца Виктора, не менее колоритная, и в отличие от о. П., они с моим спутником общения не прерывали. О. А. до своего монашества работал в Москве администратором нашего главного театра. Потом, подвизался в Оптиной, и когда решил, что нуждается в большем уединении, перебрался в Карелию.
После долгих поисков о. А. обосновался в охотничьей сторожке на берегу большого озера. Озеро было большим, но неглубоким. Его можно было пройти вброд, и вода едва доходила до пояса. Озеро просто кишело рыбой. Батюшка рассказывал, что рыба не боялась человека, а наоборот, как только он входил в воду, большие рыбины подплывали к нему и утыкались в него головами. Наверно так по отношению к человеку ведут себя животные в раю. О. А. говорил, что не мог есть рыбу, невозможно было обмануть доверчивость этих бессловесных созданий.
А однажды к нему в избушку пришёл котёнок. Отшельник удивлялся, откуда в таком удалённом месте мог появиться котёнок? Тот прижился и остался с монахом. А со временем из котёнка вырос огромный и сильный кот. Кот охотился в лесу, но неизменно возвращалась к своему хозяину. Однажды, когда о. А. заболел, да так, что и подняться не мог, Буба, так звали кота, стал приносить ему молодых зайцев. Зайдёт в избушку и стоит перед монахом с добычей в зубах, пока тот не возьмёт зайца в руки.
Так и прожили человек и зверь вдвоём в глухих карельских лесах, десять долгих лет, и ещё бы наверно жили, если бы не прознал об о. А. игумен ближайшего к нему монастыря. Нашёл он подвижника и просит: – Ты, батюшка, человек духовный, старец, и по виду и по возрасту, помог бы нам. Наш монастырь совсем бедный, и живём вдалеке от остального мира, паломников нет. А, вот, если бы мы людей к тебе направляли, вроде ты, как от нашего монастыря, здесь, в скиту отшельником живёшь. Нам бы полегче стало, помоги, батюшка. О. А. человек доброй души, согласился. Сперва народ к нему небольшими группами через лес пробирался, а когда дорогу от монастыря наладили, так пошли к о. А. уже и автобусы с паломниками. Батюшка людей принимал, общался с ними, молился. Такая, вот, благодать посетила древнюю карельскую землю.
И, всё было бы славно, если бы не Буба. Зверь, прагматично оценив ситуацию, понял, что не только соседний монастырь может получать дивиденды со старца, но и он, на правах его особенного друга. Короче, кот теперь первым встречал автобусы с паломниками и заниматься тем, чем обычно занимаются цыгане. У Бубы открылся настоящий талант. И, так это у неё ловко получалось, что через какое-то время поток паломников в скит увеличился. Народ уже не столько хотел пообщаться с батюшкой, сколько поглазеть на любопытное явление: огромный кошак - артист оригинального жанра, разделивший уединение со старцем. Особое умиление в среде паломников вызывал номер, когда Буба, сыто вытянувшись на траве, с ленивой наглостью «делал» отъезжающим лапкой.
Нормальным явлением стало попросить старца помолиться о близком человеке и приложить к записке десяточку, и тут же добавить 50 долларов на то, чтобы Бубочка не голодал. Вызывающее поведение «друга» со временем стало всё больше нетерпимым. Батюшка, как рассказывал о. Виктор, даже, грешным делом, возревновал на животное: - К кому из нас люди едут, к тебе или ко мне? Наставление получить, или на твой цирк поглазеть? Вот как искушал лукавый, - вздыхал о. А.. На вопросы людей: - Батюшка, что вы любите, что вам из мира привезти? Неизменно отвечал: - Везите мадеру. Почему мадеру? Он и сам не знает, сказал, первое, что в голову пришло. Наверно для смирения, пускай люди думают, что отшельник пьющий. Но везли вино исправно. Весь подвал в сторожке был забит бутылками с мадерой. Уже после того, как о. А. вернулся на прежние места и поселился рядом с Шамордино, пришедший ему на смену подвижник передавал благодарность. – После тебя, отче, такая зима выдалась суровая, что если бы не твоя мадера, я бы наверняка замёрз.
Вернувшись на большую землю, батюшка в одиночку восстановил церковь, в которой и служит, а ночевать приезжает в скит к о. П.. Так и живут старчики, поддерживая друг друга, и молясь за нас грешных.
Из Шамордино мы поехали в Оптину. Всё потихонечку меняется. Вроде, ничего в глаза не бросается, а приглядишься, и подмечаешь много нового. И поселили нас в благоустроенной гостинице, всего по двести рублей за ночь, удобно, тепло. Мягкие кровати, буфет, кофе и плюшками, замечательно.
Пошли мы с о. Виктором на могилки убиенных монахов. Так получилось, что я первым прошёл, а он задержался, пока говорил по мобильнику. Прихожу на место, а могилок нет. Туда прошёл, сюда, нету. Да, что такое, неужто с ума схожу? Я же помню, вот здесь они были. А теперь их нет! Кричу: – Бать, а где могилки новомучеников? – Да вот же они, видишь, какую часовню над ними поставили? Мы зашли. В красивой итальянского мрамора часовне стоят три чёрного цвета каменных надгробия. Я прикоснулся к ним губами – холодные. Земелька была теплой.
- Года два назад, - рассказывает о. Виктор, - ночевал я здесь в гостинице с одним шофёром из Сибири. Человек водит большой грузовик. Однажды он выехал в путь в трескучий мороз, и мать, словно предчувствуя беду, благословила его и дала с собой открытку с фотографиями оптинских мучеников.
- Поначалу, всё было хорошо, - рассказывал он, - а потом пошёл сильный снег, я сбился с дороги и застрял. Вокруг никого, ночь, горючка кончилась, и я уже было стал засыпать от холода. И вдруг, меня словно в бок кто толкнул, мамкина открытка! Что-то она мне рассказывала о монахах из далёкого монастыря. Достаю, а уже темно, пальцы не слушаются, и я, еле ворочая губами, начинаю просить – Святые мученики, простите, не помню ваших имён, но по вере моей мамы, не дайте мне пропасть.
Вдруг откуда-то яркий свет, мимо меня по дороге на полном ходу идут три «Татры», да как идут. На передней нож, расчищает снег, вторая подходит ко мне вплотную, шофёр ничего не говоря, начинает меня заправлять, третий цепляет на трос мою машину.
Вытащили на большак, указали нужное направление: - Ты уж, давай, брат повнимательнее, - а сами ушли машинами в сторону от трассы по бездорожью, и скрылись в ночи. Вот же, думаю, повезло. Послал же мне Бог попутчиков. Еду, перед глазами всплывают лица моих спасителей, и до меня доходит: а ведь они мне знакомы. Где же я их мог видеть? И, словно током пробило, мамкина открытка! Вот они – мои спасители иеромонах Василий и иноки Трофим и Ферапонт. Сейчас приехал в монастырь хочу побыть здесь, у их могилок. После того случая, я понимаю, мне теперь по-другому жить надо.
Хорошо в монастыре: гулять, молиться, размышлять. Благодатно. Ещё бы, здесь столько мощей и непрестанная молитва. Думаешь, на наших глазах творится история древней и одновременно вечно юной Церкви. Вот они, святые наших дней, наши современники: убиенные оптинские монахи, расстрелянный отец Даниил со своей матушкой исповедницей, отцы П. и А.. И все они: и мученики, и праведники и преподобные, точно такие же, как и мы с вами, со своими ошибками и грехами, слабостями и чудачествами. Только они решительнее и надёжнее нас. Им можно доверить Царство небесное.
Но не нужно на их могилы класть такие большие холодные плиты, от них веет торжеством смерти, а они победили смерть. Не нужно отделять их от нас. Помню, как было радостно приходить к Матронушке на кладбище, поклониться ей, лежащей вровень и рядом со всеми остальными. И, самим этим фактом, словно, призывающей: ты тоже можешь и должен быть таким же. Может не всё у тебя будет получаться, но для того ты и пришёл в Церковь, чтобы стать святым. Святость в Церкви - не исключение, это норма для всех. А иначе, зачем?
Мы уезжали из Оптиной, и отец Виктор сказал: - Ты посмотри, бать, как нас хорошо приняли, разместили в новой гостинице, и всего-то за 200 рублей.
Конечно, хорошо, но, честное слово, я заплатил бы и в три раза больше, только бы снова провести ночь, как тогда, много лет назад, в храме на полу, рядом с мощами столь дорогого моему сердцу преподобного старца Моисея.

«немножко о главном»
Звонит телефон, в трубке женский голос: - Батюшка, у меня брат умер некрещёным, 64 года. Нужно хоронить, а там, где он жил, священник «земличку» не даёт, ругается, что во время не позвали, родных из храма прогнал. А маме уже 86, очень скорбит, боюсь, как бы сама не померла. Ты уж выручи, родной, дай нам «землю», маму жалко. Она же не виновата, что так получилось. Его бы тогда, в детстве окрестить, да церкви рядом не было. А когда вырос, стал коммунистом. Бога не признавал, и креститься отказался. Но, батюшка, человек он был хороший, даже, очень хороший. Вот, что бы его не отпеть? Ведь таких, бывает, негодных людей отпеваете, только потому, что когда-то в детстве их окрестили, а брата моего не соглашаетесь, так хоть, «земельку» дайте.
Я не стал с ней спорить, чем бы я её переубедил? Её уверенность в то, что эта «земелька» поможет пускай не брату, так хоть матери, была непоколебима.
Эх, если бы отпевание, совершаемое мною, спасало человеческую душу, то я бы, наверное, только бы и делал, что отпевал, отпевал. И некрещёных, и самоубийц, и всех подряд, лишь бы спасти их от страданий. Только спасает-то не батюшка, и не «земелька», спасает Христос. Ради этого спасения, человек и присоединяется к Церкви через крещение.
Только, что же, неужели для спасения души достаточно так вот, однажды в глубоком детстве быть принесённым мамой в храм? Человека младенчиком крестили, а потом, после прожитой им жизни, точно так же принесли всё в тот же храм, но только уже для отпевания. А что между этими двумя событиями? Ну, может быть человек заходил в церковь и ставил Богу свечку, и может даже не одну, а много свечек. – Господи, дай мне то, что я прошу, а я Тебе за это буду ставить свечи, много свечей. Когда-то в детстве, и я точно так же торговался с Ним перед тем, как впервые войти в самолёт. - Господи, я тебе две свечки поставлю, Ты только дай мне благополучно долететь, - а когда стали взлетать, так готов был «раскошелиться» и на три. Словно, наш Господь, как сластёна конфетами, «объедается», реже восковыми, а так всё больше дешёвыми парафиновыми палочками. Смешно.
Вот, если от того времени, как всё того же человека младенцем крестили, а потом взрослым отпели, больше ничего с Богом не связывало, то, честное слово, люди напрасно тратят и силы, и нервы, и деньги. Даже, если человек был хорошим, но далёким от Христа, он не спасается, и никакая «земелька» здесь не поможет, хоть вёдрами её сыпь.
Читая жития святых, обратил внимание: а ведь многие святые так никогда и не успели принять водного крещения. Когда бы они это сделали, если были казнены сразу же, как исповедали свою веру перед гонителями. Про таких людей говорят, что они крещены кровью. Вместо крещения водой и Духом они крестились кровью и Духом.
Для древних христиан, умереть за веру было так же естественно, как и жить в ней. Мы называем таких людей мучениками, или свидетелями, свидетелями веры. Их готовность вынести страдания и принять смерть, нежели отказаться от Христа, и свидетельствовала о том, что без веры сама земная жизнь теряла для них всякий смысл.
Интересно, а мы сегодняшние, понимаем что делаем, когда крестим своих детей или крестимся сами? Мы способны стоять за свою веру до конца, или для нас это только игра в традицию? Конечно, кто-то скажет: - Так, извините, причём тут это? Мы, слава Богу, уже в 21 веке живём, и эта дикость осталась в прошлом. Но кто в начале девятисотых мог подумать, что всего-то через несколько лет, начнутся невиданные своими масштабами за всю историю человечества казни христиан, да ещё и с пытками, как в средневековье?
В моём понимании, крещение для взрослого человека – это пересечение им некого духовного Рубикона, после которого нет возврата назад. После крещение многое из того, что делал раньше должно быть забыто, и жить теперь нужно по Христу.
Во время крещения я всякий раз предлагаю крёстным «дунуть и плюнуть» на сатану. Это предложение почти неизменно вызывает у людей если не смех, то хотя бы улыбку. А ведь дуновение – это самый распространённый ещё в древности экзорцистский приём. Вспоминаю, как крестил в своё время одну молодую женщину. Мы были в храме втроём я, она и её друг. Так вот, когда я подул на неё, колени у той подкосились, и она стала терять сознание. После того, как мы привели её в чувство, я ещё дважды совершал дуновение, и она всякий раз падала в обморок.
А как-то, прежде чем плюнуть на сатану, один студент, который длительное время готовился к крещению, вдруг на полном серьёзе и заявляет: - А может не нужно на него плевать? Зачем мне с ним отношения портить? Первый раз я тогда столкнулся с таким мыслящим человеком. И сразу же вспомнился анекдот. Помните, как бабушка ставила свечку перед иконой Георгию Победоносцу? Георгию – свечу, а змею, старушка неизменно показывала фигу. И вот, во сне видит она змея, а тот и говорит: - Ничего, бабушка, я ещё подожду, а потом мы с тобой поквитаемся. С тех пор бабушка уже ставила две свечи перед иконой: перед святым, и перед змеем, на всякий случай.
Во время крещения человек посвящает себя или своего ребёнка служению Добру, и навсегда отрекается от зла. Хотя, кто как. Однажды после службы, к амвону подходят две женщины, у одной на руках ребёнок. - Батюшка, покрестите нам малыша, нас «бабушка» без крещения не принимает. Я отвечаю: - Вы понимаете, о чём вы меня просите? Мы дитя окрестим, посвятим его Богу, и вы тут же его отнесёте к ворожее? Для колдуньи я ребёнка крестить не стану. – Какой ты злой, батюшка, - отвечает одна из женщин. – А «бабушка» добрая? Почему бы не «помочь» некрещёному ребёнку? Ей не ребёнок нужен, ей над святыней поглумиться нужно. Вот вам, и «плевок» в обратную сторону.
Русская женщина обращается ко мне: - А не могли бы вы окрестить ребёнка из мусульманской семьи? Родители таджики, здесь у нас на заработках. Родилось дитя, и они хотят его крестить. Отвечаю: - Конечно, можно, но зачем? Мы девочку окрестим и отдадим на воспитание родителям нехристианам, и кто её будет потом вере учить? Пройдёт время никто и не вспомнит, что её крестили. Ведь мы должны крестить детей из верующих семей. А уже родители обязаны учить детей вере, воспитывать их на основе заповедей, и самое главное, причащать своих ребятишек. И чем чаще, тем лучше. Если ничего этого не делать, то и крестить детей незачем.
Иногда в самих семьях между родителями нет согласия по вопросу крещения. Мне кажется, что в таком случае не нужно другому родителю спешить и тайно крестить ребёнка. Нельзя с обмана начинать воспитание будущего христианина. Сегодня гонений нет, вырастит - сам решит. Всё будет зависеть от той же мамы христианки, сумеет она воспитать дитя так, чтобы ребёнок пошёл по её стопам.
Перед крещением, раз в неделю провожу встречу с теми, кто собирается крестить детей. Помню, приходит пара молодых родителей. Я им рассказываю об их обязанностях по христианскому воспитанию: - В храм, - говорю, - нужно чаще ходить. А те мне докладывают, что мамочка не может в храме стоять, в обмороки падает, а папа крест не носит, он его душит. Вот, такое повреждённое поколение.
Или случай с крёстной. Перед крещением, смотрю, у крёстной мамы на шее висят множество подвесочек, а крестика нет. Интересуюсь: - А где же ваш крест? – Батюшка, не ношу, простите великодушно, но он меня душит. Вот так крёстная. Люди не понимают, какой тяжеленный крест кладут на свои плечи, становясь крёстными родителями. Ты ещё своего ребёнка в вере не вырастил, а уже за чужого отвечать берёшься. Осилишь? Если не будешь, хотя бы молиться за крестника, то придёт время и ответишь за необдуманные слова. Тебя же никто насильно не заставляет крёстным становиться. Обещать Богу, а потом заведомо не исполнять обещанного, зачем?
Иногда в качестве крёстных приглашают католиков, а то и мусульман. Спрашиваю: - Разве станет католик учить вашего сына православию, и уж тем более мусульманин? – Батюшка, это мой деловой партнёр, мне с ним для бизнеса хорошо бы породниться, - и копеечку пытается незаметно сунуть.
А однажды, приводят на крещение крёстного папу. Молодой человек в шортах, в несвежей майке и сандалетах на босу ногу. Правда, на шее соответствующая цепь и золотой крест чуть меньше моего наперстного. Спрашиваю родителей: - Что же для такого ответственного момент вы никого приличнее не нашли? Крёстный услышал и взорвался. Ругается, и блатной распальцовкой у меня перед носом размахивает. Снова обращаюсь к родителям: - И вам, действительно, подходит такой крёстный? Те мне тихонько: - Батюшка, крести, у него денег куры не клюют. Понятно. Надо – берите. Я в таких случаях с родителями не спорю, зачем? Разве мне их переделать? Только обозлятся. Пускай жизнь учит.
Порой люди не могут преодолеть себя и причащаться с одной ложечки со всеми. – Стану я со всех ртов заразу всякую собирать, - нечего, обойдёмся, мол.
Я сам человек, по природе, брезгливый, и никогда не стану в кафе или столовой есть из использованной кем-то тарелки и облизанной кем-то ложкой. Ругаться не стану, просто пойду и помою. А в храме причащаю всех одной ложечкой. И мало того, потом за всеми, всё то, что остаётся в чаше, потребляю после службы. Омываю сосуды и ложечку кипятком, и, опять-таки, всю эту воду не выливаю, а- в себя. Ничто, даже самая малая капелька святыни, не должна пропасть. И если люди не представляют состояние здоровья тех, кто пришёл на причастие, то я его представляю очень хорошо. Сегодня путь человека в церковь всё больше лежит через болезни и страдания. Вот после всех больных и онкологией, и спидом, и гепатитами священник последним потребляет дары. И я не знаю ни одного случая, когда бы кто-нибудь из нас заболел. А если бы это было не так, всесильная СЭС «размазала» бы в советские годы и последние наши храмы, когда искали любую зацепочку, чтобы найти предлог. И всё потому, что Дары, имея земную природу, по освящению, начинают подчиняться небесным законам, и всё, то недоброе, что попадает от нас в Чашу, немедленно прекращает существовать.
Часто людей заботит: - А как нам нужно одеться, идя на крещение. Всегда отвечаю: - Одевайтесь прилично, а уж как, ну, как сможете. Никогда не прогоняю женщин в штанишках. Помню, разговорился с одной девушкой. А у неё, оказывается, в гардеробе юбки уже нет, как таковой. Ничего, кто решит в храме остаться, тот со временем и юбочку себе пошьёт, а заставлять никого не нужно, Христос никогда не действовал через насилие.
Почему-то у нас распространена мысль, что в храме, самое главное для женщины иметь на голове платочек. Посмотришь, по лету заходят дачники, а вместо косынки покрывают темечко носовым платком. Словно женская макушка для мужчины самое соблазнительное место. Встанет перед иконой такая красотка в миниюбке с платочком на головке, помолится, поклончик положит. А всем, сзади неё стоящим, мужикам, куда глаза девать? Это только святые ничего не видят, а мы, грешные, всё замечаем. И вместо того, чтобы молиться, мужская половина начинает злиться. Покрыться для женщины – значит никак не обращать на себя внимания, тем более мужского, а не только на головку носовой платочек положить. Посмотрите, как на иконах изображаем Пресвятую. Так в Её время одевались женщины: просто, и в тоже время величественно.
Иногда слышу такой вопрос: - Батюшка, как часто нужно в церковь на службы ходить, и достаточно будет придти раз в месяц, или, всё-таки, почаще заглядывать? Не знаю, что и ответить. Верующего человека всегда тянет в храм, ему без дома Божия невмоготу. И, потом, день воскресный мы так и так должны начинать с молитвы в храме. Зачем? Да очень просто, ты после двух часов в храме уйдёшь в мир на целую неделю, и какой ты на самом деле христианин, проявится именно вне храмовых стен. В церкви мы все дружелюбны, радушны, улыбаемся и любим друг друга. А в миру мы такие, какие есть. Так вот, чтобы иметь силы быть христианином, нам и нужно надышаться святыней за эти два воскресных часа, иначе, где силёнок набраться?
Женщина лет сорока плачет в храме: - С дочкой что-то происходит, как выписала себе паспорт на другое имя, так всё и началось. Дерзкая стала, непослушная, покуривает, домой во время не приходит. Батюшка, может, давай её перекрестим, может она вновь станет доброй и любящей девочкой? - Эх, мать, - думаю, - если бы всё было так просто, то мы бы наверно так и поступили. Только крестят человека один раз, а потом учат его быть человеком, и начинают учёбу сразу же по рождению и без отрыва от маминой веры и маминой молитвы.
Поговорили мы с ней, рассказал ей про то, что сейчас вам рассказываю. Посочувствовал матери: - Теперь мужества тебе, сил и любви к дочери, что бы преодолеть то, что сама же в ней и вырастила. – Батюшка, мне же никто об этом ничего никогда не рассказывал. Если бы я это тогда, сразу же по крещению знала, то и с дочкой у меня было бы сейчас всё по-другому.
Вот я и рассказываю.

«предвидение»
О Мессинге я слышал, ещё, будучи мальчишкой. О его необыкновенных способностях тогда рассказывали какие-то совершенно невообразимые истории. Но истории эти тогда особенно не распространялись. Зато сегодня об этом человеке не знает, наверное, только одна Агафья Лыкова. Его жизнь таинственна и сам дар предвидения завораживает. Понятно, что на Мессинге в наше время можно неплохо заработать, ещё бы, для страны победившего оккультизма, такой интерес понятен и оправдан.
Вон, вчера ко мне подходит знакомая молодая женщина и рассказывает, как они всей семьёй ездили к дедушке целителю, в один из соседних с нами городков. Тамошний дедок, сидючи в окружении икон и в клубах дыма от кадильницы с ладаном, так умеет людей запугать разными порчами и проклятиями, что взрослый дядька в голос заплакал, во как испугался. Женщина спрашивает: - Батюшка, откуда такая дикость, что происходит с моими родственниками? Теперь они вновь к этому деду собираются ехать, порчу снимать.
Конечно, во многом такое поведение народа оправдано, телевизор посмотришь, а там тебе всё о маленьких зелёных человечках с утра до вечера вещают, о русалках, вампирах. Колдунов и экстрасенсов от мониторов палкой не отогнать, так они нам «помочь» хотят. Вот наш человек и входит в штопор. Простые люди, те честно пьют горькую, у них свои зелёные человечки, им не до киношных. А интеллигенция, вот наше слабое звено, та чаще всего и кидается во все тяжкие.
Но Мессинг – это вам не дешёвый фигляр из телевизора, это действительно великий медиум. Даже, может быть, новый «доктор Фауст». Мы вряд ли сможем представить границы его возможностей. Человек знал судьбы людей, знал, что произойдёт с ними через день, через год, через двадцать лет. Для него не было тайной время смерти любого из нас, включая и самого себя.
То, что это был дар от лукавого, в этом нет сомнения. Непонятно только, когда и как этот дар его нашёл, но мальчик уже в детстве был способен поражать современников. Дар развивался. Такого рода дары тоже способны развиваться. Кстати, и свою ассистентку Ольгу Мигунову в 1967 году он тоже выбрал исключительно по причине её мощных медиумических способностей, полученных той от бабушки цыганки. Бабушка, умирая, передала внучке своего «помощника». Мессинг готовил девушку на роль индуктора, который должен улавливать человеческие мысли.
Ольга описывает концерты, во время которых мастер абсолютно подчинял своей власти сотни людей, и в тоже время, в быту он поражал её многочисленными странностями. Так, например, его, человека, знавшего день и даже часть своей кончины, постоянно мучил страх смерти, она даже пишет, что этот страх был похож на помешательство. Боялся чёрных кошек, считал их вестниками беды, и если те перебегали перед ним дорогу, терпеливо ждал, когда кто-то из проходящих первым пересечёт «опасную» ментальную черту. Никогда не ездил в лифте один, мог полчаса простоять у кабины лифта в ожидании попутчиков. И вместе с тем, это был человек чудовищно гордый.
Помню, будучи в Черногории, мы с матушкой посмотрели отечественный фильм о Мессинге. Фильм так себе, скорее это была только попытка поставить вопрос о необъяснимых способностях необыкновенного человека, постараться представить себе его внутренний мир.
На следующий день после показа фильма мы с матушкой прогуливались вдоль берега моря в Свете Стефане, и говорили о великом медиуме. И вот, на входе в королевский парк со стороны острова, смотрю, на каменном возвышении лежит новенький толстый журнал. Я редко прохожу мимо таких вещей, беру в руки. «Караван», 4-й номер за этот год, открываю и сразу же натыкаюсь на большую статью Ольги Мигуновой о своём учителе.
Ольга пишет, что Мессинг прожил 15 лет со своей женой, которую любил безумно. Любил и в то же время знал даже час, когда она уйдёт. Каждый новое утро начиналось для него печалью, что день разлуки с любимой стал ближе на целую ночь. Боясь передать дар потомству, Мессинг лишил себя счастья иметь детей. После смерти жены он ездил к ней пообщаться на кладбище. Он так и говорил Ольге: «Был на кладбище, говорил с Аидой». И это не просто слова. С умершими действительно можно разговаривать.
Как-то в одном из колледжей я общался с молоденькими девушками. И во время разговора одна из них спросила меня: - Как вы относитесь к тому, что я хожу на могилу к брату и разговариваю с ним? Я сперва её не понял, а потом она подтвердила, что у них происходит самый настоящий разговор, только она не ручается за то, что кто-то кроме неё ещё способен слышать голос погибшего брата. Оказалось, что в своё время к ним в городок приезжала женщина экстрасенс, которая в течение нескольких дней проводила занятия с желающими. – Так что, батюшка, у нас теперь многие способны разговаривать с умершими.
А вот случай, в котором я сам непосредственно столкнулся с чем-то похожим. Пожилая женщина обратилась ко мне с просьбой освятить квартиру, в которую она пришла после смерти первой супруги её мужа. Женщина жаловалась, что не может спать на кровати, где раньше спала прежняя хозяйка. Ночью ей постоянно доставалось: то она почувствует, как в том месте, где ещё минуту назад ничего не было, образуется «горошина», что не будет давать ей спать. А – то, только-только засыпать начнёт, а кто-то её возьмёт и ударит. Когда муж уезжал на пару дней к детям в Москву, то ночь для бедной женщины превращалась в сущий ад, она слышала шорканье тапочек, скрип половиц. В такие вечера она предпочитала уходить ночевать к себе в квартиру. Всё, что происходило в доме, происходило именно с ней, хозяин ничего не слышал и считал её жалобы блажью. Тем не менее, согласился на освящение дома.
В квартире меня поразило обилие фотографий прежней хозяйки, и, прежде всего, её огромный портрет маслом. С портрета на меня смотрела очень приятная женщина в годах. Написан он был вполне добротно, но непонятно зачем внизу изображения были, словно на памятниках, добавлены её фамилия и имя отчество, и так же, даты рождения и смерти.
- Странный портрет, - замечаю. К чему здесь эта надпись и годы жизни? Он мне больше памятник напоминает. Оказалось, что бабушка скончалась в Москве у детей, тело её сожгли, а урну с прахом, по какой-то причине не взяли. И получается, что могилки её нет, а если детям захочется придти поплакать над останками мамы, то идти им, кроме как к воротам крематория, и некуда. А вот этот самый портрет и стал для дедушки, своего рода могилкой супруги, он с портретом разговаривал, как с живым человеком.
Я настоял, чтобы портрет-памятник убрали из квартиры, и после освящения все эти шорохи и прочее прекратились. Ольга, ассистентка Мессинга, рассказывала, что мастер не сомневался в том, что его покойная жена через свои фотографии всматривается в неё и даёт ей оценку.
Я уже говорил, что Мессинг панически боялся смерти, и когда Ольга начинала высмеивать его странности и суеверность, то Мессинг однажды ответил: - Ты не понимаешь, смерть всегда ходит рядом и только ждёт твоей оплошности. Всё может измениться в любую минуту, и в тоже время ничего нельзя изменить.
Великого медиума постоянно сопровождало чувство страха и одиночества. Жить и знать самое печальное о других людях, не имея возможности что-либо изменить, для него стали сущим адом. Удивительно, но он никого никогда не предупреждал о грядущей опасности и не вмешивался в течение судеб. Видимо имел печальный опыт. Мессинг не был христианином, не мог молиться. Хотя в детстве родители мечтали видеть его раввином и прилагали все усилия, чтобы мальчик пошёл по духовной стезе, но тот противился. И вряд ли впоследствии сохранял детскую религиозность. Во всяком случае, он сам искал объяснения своим способностям. Никто не пишет, что видел его молящимся.
И ещё одно очень важное замечание: медиумы, колдуны не бывают счастливы в любви, они теряют всех, кого горячо любят. Так, сам Мессинг прожил в браке только 15 лет и больше не смог полюбить, мучаясь от разлуки с женой, а Ольга, его ученица, в день свадьбы стала вдовой. Такие люди имеют семьи, но позволить себе большое чувство они не могут.
Во время Рождественских чтений, году в 2003, я слушал на секции у Дворкина выступление одного психолога из Минска, он занимается реабилитацией жертв тоталитарных сект. Психолог рассказывал о том, как его удивило, в том же Минске, неожиданное появление большого числа художественно одарённых детей. Он никак не мог понять, как может восьмилетний малыш писать стихи с таким взрослым содержанием?
Однажды ему повезло попасть на выступление юных поэтов. И при непосредственном общении с детьми он пришёл к выводу, что юные дарования стали своего рода всё теми же медиумами, а при их подготовке применялись методы оккультного воздействия. Через детей, используя их как ретрансляторы, некие инфернальные личности с «того света» надиктовывали свои земные воспоминания и любовные похождения. А родителям оставалось только гордиться «способностями» своих детей.
К проявлениям такого рода медиумизма, я думаю, можно отнести и феномен знаменитой Нади Рушевой. Девушка сама говорила, что видит рисунок на листе заранее, бумага, словно начинала вспучиваться на тех местах, где нужно было провести линии. Её иллюстрации к «Мастеру и Маргарите», вообще признаны лучшими. Вдова Булгакова на рисунках девочки увидела предметы, о которых та никак не должна была знать, тем не менее, она их написала и очень достоверно. Ребёнок писал то, что ему в его разуме уже нарисовали.
Читаешь о таких вещах и думаешь, порой: - Эх, мне бы такие способности, как у Вольфа Григорьевича, ну или хотя бы знать о том, что вот этот конкретный человек уйдёт из жизни в течение ближайшего полугода. Тогда бы я ему точно проходу не давал, при каждой встрече тащил бы его в церковь, и уговаривал покаяться. А самоубийств у нас в приходе вообще бы тогда не стало.
Ведь сколько раз уже было такое. Ни с того, ни с сего, вдруг, начинает мне встречаться какой-нибудь человек. Встречается и встречается, а до этого я его месяцами мог не видеть. А потом, как гром среди ясного неба: - Батюшка, вы бы отпели такого-то. И мурашки бегут по телу. Эх, думаешь, может это мне Господь подсказывал, бей тревогу, вцепись в него и тащи в храм, не дай душе погибнуть. И так больно станет, что хоть плачь.
Вспоминаю один такой случай. Вот так вот, в течение недели мы каждый день пересекались с одним молодым предпринимателем, я его ещё мальчиком помнил. А потом ему висок и прострелили. Я себе всю голову сломал, почему так произошло, и смог бы я что-нибудь для него сделать за эту неделю перед гибелью, сумел бы привести его в церковь?
Прошло время, и мне рассказали про него такую историю. Через несколько месяцев после рождения маленькому Серёже внезапно стало плохо, и он фактически умирал на руках у матери. Вызывать и ждать скорую было бы дольше, чем самой добежать до больницы, дело происходило в Москве. И мать, как была в ночной сорочке, бежала по проезжей части и кричала: - Господи! Оставь мне его, дай ему жить, и я посвящу его Тебе! Мальчик выздоровел, но о Боге уже никто не вспоминал. О своём обещании мать забыла сразу же, и в храм Серёжу так и не привели.
Думаешь, если человеку жизни не хватило, то, что можно было бы сделать за последнюю неделю? Но, с другой стороны, ведь, мы, же тогда зачем-то с ним пересекались, и каждый день.
Странные бывают совпадения. И порой, просто мистические истории. Обращается недавно ко мне молодая женщина и говорит приблизительно следующее: - Батюшка, несколько лет тому назад я вместе с сыном стояла у нас на платформе, ждала электричку. Идёт нищенка, подходит, останавливается возле нас и просит милостыньку. Я ей подала, та поблагодарила и говорит: - Дочка, когда твоему мальчику исполнится 11 лет, тебе нужно будет ввести его в алтарь, иначе он у тебя погибнет. И пошла дальше. Вот, ему сейчас уже 11. Батюшка, пожалуйста, вы не могли бы его ввести в алтарь?
Я понятия не имею, что была за старушка нищенка, зато я знаю, что означает «ввести ребёнка в алтарь». Это значит, что мальчик должен постепенного готовиться и начинать помогать священнику в алтаре. Подавать кадило, выносить свечу и исполнять всякие другие мелкие поручения, но самое главное: во время литургии он будет находиться рядом с престолом, на котором совершается Таинство таинств. Быть причастным величайшему и необъяснимому чуду, в котором хлеб и вино становятся Телом и Кровью Спасителя.
Пытаюсь объяснить это маме. Она стоит и покорно слушает, но после того, как я замолкаю, снова просит ввести и вывести мальчика из алтаря. В её памяти остался страх от слов той старушки, а в том, что я введу мальчика в алтарь, она видит только некое магическое действие, в результате которого ребёнок спасётся. Да не спасётся он так, ему нужно к церкви прилепиться, стать верующим человеком, и не пойти по возможно гибельному для него пути греха, но мама и слушать меня не хочет. Конечно же, я не стал ей отказывать и сделал то, о чём она просила. Ни мальчика, ни мамы с тех пор я больше в храме не вижу.
Здесь как-то захожу к нам на рынок. Народу было немного, что-то купил, стою, укладываю сумку. Подходит ко мне знакомый мужичок, пьяненький. Обычно я «дружу» со всеми алкашами, потому, что они регулярно «стреляют» у меня на водку. Вы будете меня осуждать, но сами подумайте, как я могу отказать человеку, который прежде, чем «стрельнуть», обязательно перекреститься, достанет с груди крестик и истого его расцелует. А уж только потом, со взглядом истинно верующего православного запросит на опохмел.
Но этот мужичок креститься не стал. Я его хорошо знаю, он неплохой кровельщик, и мы его даже несколько лет назад просили помочь нам перекрыть крышу на храме, но не сошлись на цене работы. По природе своей человек он злой, и как выпьет, сразу начинает людей обижать. Чувствую, не случайно подошёл. И действительно, говорит мне: - Батюшка, какой же ты всё-таки гад. Вот ты даже представить себе не можешь, какой же ты негодяй.
Я стою, молчу. Мой принцип: с пьяным не спорь, пусть говорит что хочет, потом разберёмся. Этому меня ещё ротный научил. Он у нас однажды застукал одного курсанта пьяным и потребовал от него объяснительную в письменном виде. Тот ему так и написал: «Товарищ капитан, вот, я смотрю сейчас в ваши голубые глаза. Какие же у вас, всё-таки, добрые глаза». После того случая ротный и сформулировал мудрый вывод: с пьяным не связывайся. А поскольку я тогда был дневальным и свидетелем этой сцены, то ротный мне эту сентенцию и выдал.
А мужичок продолжает: - Ты меня уже давно похоронить должен, я по твоим словам уже года три, как в могиле должен гнить, а я вот он, живёхонький, - и стал пританцовывать, чтобы предъявить мне, что он действительно жив, если я в этом сомневаюсь. Ты что мне тогда сказал? Что мне год жизни остался? Да я из-за тебя, гада, целый год пил, смерти боялся. У- у - у, дать бы тебе сейчас в ухо.
У меня волосы дыбом встали. Да, что я тебе, Мессинг, что ли?! Когда же это я тебе напророчил? И стал припоминать тот наш с ним давний разговор. Мы его тогда просили поработать, а он нам такую цену загнул, что мы задохнулись от возмущения. - Петрович, вот, сколько тебе сейчас лет, - спросил я его тогда? - Ну, 57, а что? - А ты знаешь, сколько сейчас у нас мужики по статистике в среднем живут? 58 лет. Может и тебе остался всего-то какой-нибудь год. Так ты о душе подумай, оставь о себе добрую память, помоги храму, и люди будут тебя вспоминать и молиться о тебе.
Человек на полном серьёзе решил, что священник предрекает ему последний год жизни, но вместо того, что бы задуматься о душе, бросился во все тяжкие. А я всё никак понять не мог, почему он со мной не здоровается? Вот и спасай тут человечество. Он живёт и радуется, и мне же за это хочет в ухо дать.
Начинаю понимать молчание Мессинга.

       «а свет, он и во тьме светит»
       Это было давно, я тогда ещё служил в другом храме.  И одна тамошняя прихожанка однажды меня попросила: - Батюшка, ты бы поговорил с моим племянником. Хороший парень, музыкант, Гнесинку с отличием окончил. Писал одно время для кого-то музыку, а теперь вот всё забросил и, стыдно сказать, выступает в мужском стриптизе. Вадик у нас сирота, ни отца, ни матери уже нет, я его единственная тётка, и беспокоиться о нём больше некому. Он хоть парень и взрослый, ему уж недавно 30 стукнуло, а всё как дитя. Пытаюсь с ним говорить, он меня и слушать не хочет, говорит, что стриптиз – это такая же форма современного искусства, как и всё остальное, и имеет равное право на существование. А если тебя, мол, смущает, что я перед людьми раздеваюсь, так, ты же сама телевизор смотришь, а в нём каждый второй без штанов, и ничего, все довольны.
       Поговори с ним, батюшка, может, у тебя для него подходящее слово найдётся.
       Думаю, где же я возьму такое слово для 30-тилетнего человека, окончившего Гнесинку, да ещё и с отличием. Будь бы он человек верующий, было бы проще, можно сослаться на авторитеты. А так, спор неминуем. И что я могу ему противопоставить, ведь он в искусстве понимает и разбирается куда как лучше моего. К позору своему, я ведь до сих пор нотной грамоты не знаю, хоть иногда и подпеваю на клиросе. Бывает, регент предложит музыкальную партию разучить, а потом вспомнит, и с досадой: - Ах, да, батюшка-то у нас «слухач». 
       Не помню, что бы в детстве в моём окружении кто-нибудь интересовался музыкой, или рисовал, а если и пели, то только за столом. Поэтому, когда, будучи учеником восьмого класса, я попал в Каунас и впервые увидел картины Чюрлёниса, то и стали они для меня подлинным откровением. Я ничего тогда ещё не знал о «Мире искусства», почти ничего не слышал о художниках и поэтах серебряного века, да и не только серебряного. Эти картины просто во мне всё перевернули. Никогда не думал, что можно нарисовать тишину, и изобразить в красках покой. Я увидел, как на полотне творец раскрывает сокровенную часть души, и не просто раскрывает, а, словно выворачивается наружу. И так писать, мог только тот человек, что способен был видеть звуки и различать музыку красок, по-другому и не скажешь.
       Ещё через несколько лет одна из моих подружек по институту принесёт мне старое Евангелие, найденное ею на чердаке. Я стану читать Нагорную проповедь и плакать от непонятного охватившего меня чувства. И не потому, что до меня дойдёт её смысл, а скорее от красоты и необычности звучания самих евангельских стихов. Эти слова завораживали и обещали надежду.
       Тогда в музее на фоне замершей тишины я увидел отважного человека, напряжённо натягивающего лук, готового пустить стрелу в огромную хищную птицу, облаком нависшую над лучником. Нужно было идти, а я не мог расстаться с этим стрелком, стараясь, буквально, впитывать в себя каждую частичку полотна. И стрелок, словно бы наполнял меня энергией радости. 
       Мои одноклассники давно ушли вперёд, а я всё не мог оторваться от Чюрлёниса. Потом, всё-таки, сделав над собой усилие, чуть ли не бегом последовал за ними. Почему-то в музее кроме нас никого не было. Если у полотен Чюрлёниса ещё встречались люди, то в других залах я вообще никого не видел. В зале современного искусства мне, наконец, удалось нагнать своих. Нагнал, и сразу же пожалел об этом: именно в тот самый момент один из наших ребят под общий одобрительный смех остальных писал в кувшин, тоже выставленный в числе экспонатов. Привычных для музеев тётенек смотрительниц не было, и никто не наказал озорника.
       Пройдут годы, и в разговоре со своей родственницей, тогда профессором Московской консерватории, я буду недоумевать: - Почему в Латвии и Эстонии такое нетерпимое отношение к русским, и почему в Литве русский человек мог так легко получить гражданство? Достаточно было местной прописки. Знаю случай в одной русской семье, муж, в момент самоопределения Литвы, уехал на заработки в Сибирь, а его жене чиновник литовец подсказывал где, и как ей нужно расписаться за мужа, что бы тому получить литовское гражданство.
       И профессор мне скажет: - Когда-то я специально изучала прибалтийский фольклор, и пришла к выводу. Народное творчество латышей и эстов – образно говоря, это «два притопа – три прихлопа» а вот литовский фольклор – это основательность и глубина, которые и позволили впоследствии появиться гению Чюрлёниса. Литовцы не боятся, что мы повредим их самобытности, они сами, кого хочешь, «переварят» в своих недрах, а те, другие слабенькие, они нас бояться и всячески отгораживаются, им не на что опереться. Я не удивлюсь, если литовская земля даст нового Чюрлёниса, а вот земли других прибалтов, если и способны чем-то прорости, то разве что только фашизмом. Удивительно, человек, как в воду смотрел. 
       Оканчивая школу, я неожиданно для себя узнал, что мой старинный приятель Серёга Лом коллекционирует художественные репродукции, и мало того, ещё и сам дважды в неделю рисует в изостудии. Он с таким увлечением рассказывал мне о художниках, что и меня заразил филокартизмом, и заставил собирать художественные альбомы.
       Я тогда стал просить Серёгу нарисовать для меня лучника, и мы даже специально ездили в Каунас, чтобы получше всё рассмотреть. Сколько было радости, когда лучник наконец-то занял место на стене моей комнаты. 
       Кстати, именно от Лома я узнал, что ранимая душа Чюрлёниса, как это и нередко случается с гениями, была повержена, в конфликте с суровой прозой тогдашней жизни. Заболев тяжёлым нервным заболеванием, он умер в психиатрической больнице в возрасте 35 - ти лет.
       Ещё, будучи школьником, я много читал, но всегда бессистемно, причём, почти не интересуясь классикой. Лом научил меня читать классику. И мне в срочном порядке пришлось навёрстывать упущенное. А потом, попав на практику в одну белорусскую деревню, я познакомился с Ольгой, молодой немкой из Алма-Аты. Как и любая женщина, она мечтала о семье, и вышла замуж за простого, совершенно неграмотного, но очень доброго человека, по имени Франц. Он-то и привёз бывшую заведующую университетской кафедрой немецкого языка к себе в деревню. Ольга получила мужа, но лишилась всего остального. Франц, немного со мной пообщавшись, обрадовался: - О! Надо тебя с моей женой познакомить, и немедля потащил к себе домой. Ольга, истосковавшись по самому процессу обучения, с удовольствием взялась натаскивать меня по литературе. К ней ещё из Минска приезжала подруга, историк и философ по образованию. Так что, во время практики мне, в отличие от одногруппников, некогда было наслаждаться юностью. За четыре месяца под руководством моих учителей я перелопатил кучу книжек, да ещё и получил домашнее задание в объёме двухсот наименований для обязательного прочтения.
       Во время моих постоянных мотаний по библиотекам я и познакомился с Ней. Это была первая девушка, обратившая на меня серьёзное внимание. Мы долго, и с переменным успехом дружили, а перед самым уходом в армию, я, наверно боясь потерять, словно попугай, всё мучил её одним и тем же вопросом, станет ли она меня ждать? Но в ответ она только молчала. Наконец, я не выдержал и поставил вопрос ребром: - Так ты будешь меня ждать, или нет!?
       Мы тогда стояли на мосту через реку, спиной к перилам. И вот, когда ей уже было невозможно отвертеться от ответа, в самый ответственный момент, на мост въезжает уазик, и, словно нарочно, буквально рядом с нами переворачивается вверх колёсами, скользит на крыше, вновь переворачивается, встаёт всё на те же колёса, и, как ни в чём не бывало, продолжает движение. А мы так и застыли с открытыми от удивления ртами.
       Я не знал, что ждёт меня в армии. Если бы призывался сегодня, то взял бы с собой Евангелие, а тогда переписал в записную книжку чуть ли не всего Басё.
       Через несколько месяцев получил от неё письмо со стихами, в которых была такая строчка: «Без тебя мне и Москва – глушь. Прочитал и счёл, что это её ответ на всё ещё продолжавший мучить меня вопрос: «Так ты дождёшься меня»? А ещё через два месяца мама неожиданно написала, что моя подружка вышла замуж. 
       Последние полгода моей службы прошли в Минске. Нас четверых курсантов, прибывших в округ на стажировку, поселили в одной из частей вместе с молодыми солдатами. С ними и мы прожили около двух месяцев. Правда, сказать «прожили» это слишком громко, мы просто с ними ночевали в одной казарме, и ещё они съедали наш паёк. После перевода в Минск мы уже физически не могли питаться солдатскими харчами. Пока были деньги ходили в обычную столовку, кормили там очень прилично.
       Молодёжь, с которой мы жили, поначалу нас опасалась, всё-таки мы, в соответствии с их табелью о рангах, были «дедушками» и могли требовать от них ну, хотя бы, лучших кусков пищи. Но поскольку мы на них не обращали внимания, то вскорости ребятки стали сами в своей среде устанавливать собственную иерархию. Всё это сопровождалось частыми стычками и мешало нашему быту.
       По планам руководства мы должны были в конце октября отправляться в запас, но произошло событие, в корне перечеркнувшее наши надежды. Из нас, четверых курсантов один был старше всех, ему тогда уже исполнилось 27. В казарме он с нами жить не стал, нашёл себе женщину и проводил у неё всё свободное время. Но и такое положение дел его не устраивало, и он, желая уволиться из армии пораньше, предложил отцам командирам что-то очень хорошее взамен за свою свободу. Те с радостью согласились, но поставили ему жёсткое условие. В случае, если он их обманет, то нас, его товарищей, оставят служить до нового года. Так мы, ничего не подозревая, стали заложниками нашего друга. Разумеется, что ничего он им не привёз, а нам, уже предвкушающим дембель, вдруг объявили, что срок нашей службы продлевается ещё на два месяца.
       Вот хуже всего такие, как говорят поляки, «несподянки», или неожиданности. Во-первых, деньги мы уже проели, а, во-вторых, молодые воины, разъезжаясь по частям, утащили почти все мои личные вещи. Наступали долгие холодные осенние вечера, и ещё два месяца одиночества в прекрасном, но насквозь продуваемом, городе Минске, это было невыносимо. 
       Просить у родителей я постыдился, зато узнал, что такое голод. Из оставшихся ресурсов мне с трудом удавалось выкраивать по нескольку копеек на то, чтобы купить на день буханку хлеба, заварка у нас ещё оставалась. Один из курсантов, находясь на суточном дежурстве, питался при штабе округа, а другие два дня до следующего дежурства нужно было как-то выживать. Ещё из расчёта на троих, мы сбрасывались и покупали на два дня пачку самых дешёвых сигарет.
       Никогда не забуду, в те дни меня зачем-то послали в офицерскую столовую. Захожу, а на столах расставлена еда. И у каждого прибора стоит салатник с салатом оливье, мой самый по жизни любимый салат. Я его увидел, и застыл. И глаз оторвать не могу. Чувствую, собой не владею, сейчас украду и съем, но на моё счастье, в этот момент из подсобки вышел кто-то из работников столовой. Он-то и перехватил мой голодный взгляд и немедленно вытолкал за дверь. 
       Иногда думаю, зачем Господь дал мне испытать такое продолжительное чувство голода? Сейчас понимаю, что человеку нужно научиться ставить себя на место другого, а как можно понять голодного и влезть в его шкуру, если сам постоянно сыт?
       Но хуже голода были эти бесконечно долгие тёмные вечера в огромной пустой казарме. После переезда в Минск у меня почему-то, может от того, что дом стал ближе, стала выходить наружу, казалось бы, уже преодолённая тоска по моей подружке. Вот умом вроде всё понимаю, нет её, той бывшей моей девушки, есть чужая мне женщина, даже имени её, той которую я знал, уже нет, а тоска есть. Такое бывает, человеку, например, ногу отрежут, а она у него продолжает болеть. Ноги нет, а она болит, такая фантомная боль. Вот и меня тогда мучила эта фантомная боль. Той девочки, что любил, уже нет, а тоска есть, и заглушить её не было сил.
       Имея свободу передвижения, но, не имея денег, я всё сводное время проводил в публичной библиотеке или художественном музее, где и познакомился с молодым искусствоведом Серёжей Молотковым. Серёжа был добрый человек, но почти такой же нищий, поэтому я ему даже и не намекал на постоянно сопровождающее меня чувство голода, хотя от чая, из вежливости, никогда не отказывался. Мой новый товарищ в свободную минуту сопровождал меня по залам, и рассказывал интереснейшие вещи. В разговорах с ним я забывал обо всём.
       Вспоминается один чудесный день, нам выдали денежное довольствие, в несколько рублей, и я спешил на встречу с Серёжей в какое-то кафе при большом гастрономе. Серёга пригласил меня на чашечку кофе. Не будучи тонким знатоком напитка, я мгновенно опрокинул в себя эту крошечную кружечку и поспешил купить что-нибудь посущественнее, в те дни я предпочитал объём всему остальному. Серёжа, молча, наблюдал, как я проглотил четыре заварных пирожных, запивая их молоком. После того, как всё, к сожалению, было съедено, я попросил товарища о помощи: - Серёжа, ты знаком со многими художниками, подскажи, мог бы кто-нибудь из твоих друзей, хотя бы в карандашном наброске, изобразить для меня что-то наподобие лучника, как у Чюрлёниса? Я не стал вдаваться в подробности, что мне тогда было плохо и нужно на что-то опереться, пережить время долгих холодных вечеров казарменного одиночества. Знаю, что Серёжа пытался помочь, но у него ничего не получилось. – Лучника, просто так, с ходу не напишешь, - скажет он потом, но зато подарит мне его маленькую оригинальную репродукцию.
       Буквально в эти же дни, случайно в троллейбусе познакомился с одним гравёром. На вид – простым работягой и любителем выпить, но говорил он так, как имеющий право. Через несколько дней я был у него в мастерской, в подвале жилого дома. И помню его серия гравюр на тему войны, и особенно одну из них: сперва далеко в углу ты видишь приближающиеся к тебе точки, в которых начинают угадываться мухи. Мухи становятся больше, и ты уже видишь, что это вовсе не мухи, а бомбардировщики, из которых сыплются бомбы. Внизу на земле люди, они ещё ничего не знают и радуются жизни. А на их головы уже сброшены бомбы.
Прощаясь, он сказал: - Хочу, чтобы люди, смотря на мои работы, думали о чём-то ещё, кроме колбасы. Искусство обязано тревожить совесть. 

       В назначенный час в храм вошёл молодой человек, небольшого роста, с головой, остриженной наголо. Было заметно, что он пластичен и легко владеет телом. – Вадик, - представился молодой человек. – Действительно, «Вадик», на большее не тянет, - подумал я, - неужели в стриптиз берут таких малышей? Он же ниже меня.
       Вадик, зная, что я в курсе их с тёткой споров, сразу перешёл к главному: – Батюшка, я не считаю, что то, чем занимаюсь хуже того, чем занимается наша эстрада и телевидение. Стриптиз – это такой же творческий процесс, как и всё остальное. Вот я, например, работаю в бригаде и на фоне ребят здоровенных качков. Конечно, с виду я мал и неказист, зато изобретателен и умён. Мне удалось определиться со своим собственным амплуа, я в бригаде наподобие клоуна. Когда я раздеваюсь, и вот уже остаются последние детали, вдруг при общем напряжённом ожидании у меня на причинном месте выскакивает слоник с хоботком.
       – Слоник! - отзываюсь я неожиданно, - а какого цвета? – Зелёного, - отвечает Вадик. – Зелёного, это хорошо, радостно. – В том-то и дело, люди смеются, у них улучшается настроение. Или я поворачиваюсь к ним задом, а у меня там какая-нибудь хохма написана, при свете её не прочтешь, а когда он гаснет, так сразу и взрыв смеха. Заставить людей смеяться – это нелегко, а у меня получается, многие признают, что я талантлив.
       Я слушал его и думал, когда-то гений Чюрлёниса вступил в конфликт с жестокой действительностью и гений сошёл с ума. А сегодня уже действительность, вступила в конфликт с нашей логикой. И уже мир, в свою очередь, не устоял и подвинулся рассудком. Как же мне, убедить тебя, талантливого музыканта, что путь, которым ты идёшь, это не тот путь, которым стоит идти, даже если за него тебе платят неплохие деньги.
       И вдруг неожиданно для себя стал рассказывать ему, как мы ездили с Ломом в Каунас, чтобы нарисовать лучника, про пьянчужку гравёра, уверенного в том, что подлинное искусство должно будить человеческую совесть, и вести к Небу.
       – Вадим, ты художник, в тебе Божий дар, тебе и творить, но и отвечать за свой талант ты будешь перед Богом. Я обычный смертный и не в праве тебе что-то советовать, но мне бы очень хотелось, чтобы слова того гравёра стали и для тебя жизненным камертоном. Жизнь, Вадим, пройдёт быстро и незаметно, а тебе ещё нужно успеть написать своего «лучника». 
       Где-то месяц спустя после того разговора Вадим заехал ко мне поделиться радостью. Неожиданно одна известная рок группа пригласила его работать над музыкой для их нового альбома.
       С тех пор мы с ним больше не встречались.

       пэчворк» (лоскутки)
       Наша Рая не ест мяса, и это вовсе не дело её принципа. У нас в общине есть люди, которые достигнув преклонного возраста, отказываются от мясной пищи. На общей трапезе они, как правило, сидят с видом мучеников и демонстративно мусолят в руках кусочек хлеба или морковку. Их обличающее присутствие за столом невыносимо. 
       Раиса же вовсе не ест мяса, и не помнит, чтобы когда-нибудь ела. Даже с рыбой у неё какие-то свои сложные взаимоотношения, что ест, что не ест. В салатах сразу же распознаёт курятину и отставляет от себя тарелку. Причём, и в голодные военные годы мать не могла заставить её проглотить хотя бы маленький кусочек сала. Хотя сало, это такой универсальный, и я бы даже сказал, внеконфессиональный продукт, который можно есть всем, даже мусульманам. Помню, во время службы в армии к нам в роту прибывали ребята из средней Азии. Как правило, они сразу же заявляли, что свинину не едят, и на все наши предложения угоститься белорусским салом отвечали принципиальным отказом. Но это «стояние в вере» продолжалось до тех пор, пока их нёбо ещё помнило вкус домашней пищи. Уже через месяц они оставляли свою принципиальность и ели сало наравне со всеми. 
       Дни, когда в роту приходили посылки из дому, становились для нас праздничными днями. Из Белоруссии и Украины шло сало, из среднезиатских республик – грецкие орехи и сушёные дыни. Так что, мы и ели сало вприкуску с грецкими орехами. Где-то за месяц до окончания срока службы наши мусульмане с сожалением вспомнили, что сало для них продукт запретный, и снова от него отказались, хотя орехами делились по-прежнему.
       Разумеется, что Рая, которая за всю свою жизнь никого не съела, человек по природе очень добрый. За много лет нашего с ней знакомства я не помню её раздражения или какого-то протеста. Никогда никого не осуждает и до самозабвения любит кошек. Животные чувствуют, что Раиса не мясоед, пользуются этим и даже вьют из неё верёвки. В её собственной квартире, всякий очередной прибившийся кошак со временем ставит хозяйку в иерархии семейных отношений несравненно ниже себя, а она всё терпит.
       Помню, она рассказывала, как однажды, возвращаясь домой, увидела своего кота, сидящим перед подъездом на лавочке. И, чтобы котик не утруждал лапки, взяла его на руки и понесла к себе на четвёртый этаж. До двери узурпатор терпел, но как только она внесла его в дом, бросился на хозяйку и стал её избивать. Он царапал и кусал ей руки, разорвал одежду, а потом ещё долго бросался изнутри на дверь в комнате, куда Раисе удалось-таки  загнать хулигана. Я поинтересовался: - Чем кончилась это побоище, обидчик был изгнан из квартиры с позором? – Нет, батюшка, что ты, мы с ним помирились. Я пару раз заглядывала к нему в комнату и предлагала пойти на мировую, но в ответ Барсик только шипел, и я оставила его в покое.
       К вечеру кошачий гнев остыл. Кот пришёл к хозяйке и забрался к ней на колени. Она его гладила рукою, обклеенной бактерицидным пластырем, а потом они вместе ужинали молоком. 
       Приходим утром на службу, а соседская кошка сидит и ждёт старосту, с отчётом о проделанной работе. Как правило, каждое утро она ловит мышь и приносит её нашей хозяйке. Знает ведь перед кем выслужиться. Так вот, несёт кошка мышку, а та ещё жива, кошка только слегка придушила её. Кладёт мышь перед Ниной и отходит, а та пришла в себя и побежала. Спрятаться ей сейчас особо негде, осень. Вокруг голый газон и несколько человек, нас, пришедших на службу. И мышка, как уж она её вычислила, но побежала именно к Раисе, и, спрятавшись под длинным плащом, прижалась к её башмакам. Кошка, было, попыталась вернуть беглянку, но Рая не позволила обидеть мышку. Наклонилась к маленькому зверьку, открыла ладошку, и тот сам забрался к ней на руку. Странное существо человек, сколько лет служу в храме, столько и воюю с мышиным народцем, а в тот момент радовался, что мышка спаслась. 
       Животные, живущие рядом с нами, умеют различать нас, и отличают добрых от злых. Причём, делают это, всегда безошибочно. Они могут верховодить человеком, пользуясь тем, что их любят, а могут и сами, в ответ на проявленную любовь, воздать ещё большей любовью.
       Году, этак, в 2001-м во время Великого поста я познакомился в храме с женщиной. Вернее, она сама подошла ко мне на следующий день после соборования. Худенькая, маленькая росточком, на вид лет шестидесяти. Приятное лицо и страдающие умные глаза, смотрящие на меня снизу вверх: – Батюшка, я хочу вас поблагодарить. Вчера во время таинства я почувствовала, как заколола одна из моих болячек, а потом, она словно оторвалась и растворилась. Сегодня я целый день трогаю больное место, и опухоль, действительно, не прощупывается. Так мы познакомились с Тамарой.
       Через какое-то время она пригласила меня к себе в гости. Её семья жила в Москве, а Тамара тяжело заболев, фактически перебралась в наш городок. Они ещё раньше с мужем купили у нас на окраине дом и перестроили его на свой вкус. Её муж, достаточно известный спортивный журналист, практически всё время проводил в редакции, сын уже вырос и женился. У всех была своя жизнь, свои заботы и проблемы. И Тамара решила, что её болезнь отныне будет только её проблемой. Она не захотела менять привычный ритм жизни своей семьи. Ей даже хотелось, чтобы близкие заранее смирились с исходом болезни, и уже, как бы, вычеркнули её из жизни. Она была сильным человеком, и не терпела, когда её жалели. Тамара собрала вещички и переехала к нам. С того времени она и стала нашей прихожанкой.
       Я вспоминаю Тамару, как одного из самых интересных людей, с которыми пересекался в своей жизни. Себя она отчётливо помнила, начиная с пяти лет. Дело в том, что свои пять лет она встречала в военном Сталинграде. Её отец, будучи главным инженером строительной организации, обслуживающей местные подземные коммуникации, не эвакуировался, а оставался на время боёв в городе. Но, я так и не понял, почему он не отправил в тыл свою семью. Во всяком случае, одно из самых ярких военных воспоминаний Тамариного детства, это картинка, на которой немецкие солдаты поднимают на штыках их соседку по подвалу. Со времени Сталинградской битвы она не могла слышать немецкую речь. Нет, к самим немцам она относилась вполне лояльно, но когда те начинали что-то говорить, и она их слышала, тогда её всю начинало трясти.
       После войны отца перевели в Москву и даже приблизили к Кремлю. Они жили в доме, где вместе с ними жили члены ЦК партии и ответственные работники аппарата правительства. Тома называла мне громкие имена своих одноклассников, но я, к сожалению, их не запомнил. Рассказывала, как отец одного из её именитых одноклассников взял Тому в Кремль на ёлку для детей высокопоставленных родителей. Ей тогда было лет 10-12. Ёлку нарядили в большом зале, было много детей, известные артисты с ними пели и танцевали. Накрыли и стол с угощением, лишь одного не предусмотрели устроители – забыли о туалетах.
       Было весело. Дети напелись и наплясались. Потом наелись сладостей с лимонадом, и, не знаю как другие, но Тома захотела в туалет. Сперва она искала его в зале, но не нашла. Тогда она решила выйти, и искать его в коридоре, но везде за портьерами, прикрывающими двери, находились люди в форме, которые не выпускали ребёнка из зала. Сам зал был большой, в нём было много дверей и возле каждой из них охрана. Дитя уже прыгало на одной ножке, так ей уже было невмоготу. И вдруг, случилось чудо, одна из портьер внезапно приоткрылась, и военный незаметно вытолкнул ребёнка в коридор, указав рукой, нужное ей направление. 
       Выйти-то, она вышла, а куда идти не поняла. Главное, что и спросить ей было не у кого. Ребёнок стал, чуть ли не бегом искать по коридору отхожее место и натолкнулась на одинокого пожилого человека небольшого роста со знакомыми рыжими усами. – Дедушка, - чуть не плачет дитя, - где здесь туалет? – Ты как сюда попала, девочка? – Я пришла на ёлку, и хочу в туалет. – Пойдём, я покажу тебе дорогу, - сказал дедушка и повёл меня вдоль кабинетов. Когда мы подошли к нужной двери, то я, наконец, узнала в этом человеке всеми нами любимого товарища Сталина. И уже входя в туалет, отсалютовав ему пионерским приветствием, с чувством произнесла: - Спасибо, товарищ Сталин! 
       После того, как я, продолжая оставаться под впечатлением встречи с вождём, вновь оказалась в коридоре, то увидела перед собой человека в военной форме. Он ждал меня провести в зал с ёлкой. Когда мы подходили, военный спросил: - Скажи, девочка, из какой двери тебя сюда впустили? Я хотела показать, но запуталась, потому, что дверей было много, и я не запомнила конкретно человека, который меня пожалел. Сейчас-то понимаю, - говорила она, - что охрана имела приказ никого не выпускать в коридор. И из-за нарушения приказа человека могли бы наказать самым жесточайшим образом, но я, к счастью, его не запомнила.
       Кстати, о мясе. Тамара рассказала мне забавный случай о том, как она, одно время, увлеклась мясом диких животных. В Москве, она называла адрес, в 60-е годы находился магазинчик, где продавалась дичь, лосятина, кабанятина, и что-то ещё. - А потом, мне, как постоянному клиенту, предложили попробовать медвежатину, и я с радость согласилась. Правда, меня предупредили: - Будьте осторожны с этим деликатесом. 
       - Мясо медведя мне очень понравилось, и я стала постоянно его заказывать. Буквально через год после того, как я "подсела" на медвежатину, со мной случилось происшествие, после которого я навсегда отказалась от мяса хищника. Однажды летом еду в трамвае. На одной из остановок в вагон заходит молодая красивая девушка в лёгком платьице. Девушка садится на сиденье и в это время порывом ветра задувает её платье и оголяет ноги. Я вижу её бёдра, и мне приходит мысль: - Вот оно, отличное мясо, и наверняка без жира. 
        Ловлю себя на этой мысли и мне становится страшно. Получается, что то, что ты ешь, со временем воздействует на твоё подсознание и формирует гастрономические приоритеты. 
       Первым браком Тамара вышла замуж за, правнука барона Врангеля, того Врангеля, который всю жизнь путешествовал, и в честь которого назван остров. – В то время, когда я выходила за него, они носил другую фамилию, это сейчас он вновь вернул себе родовое имя. Интересуюсь: – Почему же ты от него ушла? Твоя пролетарская сознательность не позволяла тебе именоваться баронессой Врангель? – Нет, вовсе не поэтому. Мой барон был человеком совершенно невозможного воспитания. Представь себе, он никогда не повышал голоса, никогда не ругался с моей мамой, всегда обращался к ней на «вы» и только по имени отчеству. Со временем я поняла, что мы с ним люди совершенно разных миров. И потом, самое главное, он не мог иметь детей. А я не могла изменить такому порядочному человеку, чтобы родить ребёнка. Но оставить барона одного на произвол судьбы я тоже не могла. Поэтому и решила передать его в надёжные женские руки. И я «передала» его в руки моей подруги Галины. Вот эти двое были действительно, что говорится, «два сапога - пара», и идеально подходили друг другу. А я, вышла за своего журналиста, и у нас родился сын. 
       Разумеется, я не выпускаю из внимания своего первого супруга, периодически бываю у них дома и помогаю им решать разного рода бытовые проблемы. Не так давно в гости к моим Врангелям приехали из Англии потомки бывших Романовых. Галина позвонила и попросила меня показать им Москву, поводить по святыням. – Ну, батюшка, скажу я тебе. Я думала, что людей, более неприспособленных к жизни, чем мои Врангели, не существует. Оказалось, что Романовы в этом отношении ещё хуже. Мало того, что попрошайки выцыганили у них все наличные деньги, так один из царских потомков готов уже было кому-то из них отдать своё пальто. Если бы я его вовремя не остановила, и не разогнала эту братию, то наших гостей точно бы раздели.
       Когда Тамара заболела, то, как я уже говорил, уехала из Москвы и от одиночества взяла себе собаку. Она взялась выхаживать огромного бойцовского пса, выбракованного после собачьих боёв. Пёс проиграл три схватки из пяти и должен был умереть, но Тамара его выкупила. Малыш, так она назвала своего друга, всё понимал, и был благодарен хозяйке безмерно. Забавно было, приходя к ним в дом, видеть такую дружбу человека и животного. Пёс всё понимал даже не с полуслова, а я бы сказал, с полувзгляда хозяйки. Когда Тамаре стало уже совсем плохо, то пёс спал рядом с ней и грел её постоянно мёрзнущее тело.
       Как-то, уже в последние дни Тамаре удалось, мобилизовав все силёнки, придти в храм на вечернюю службу. Но, когда она пришла, то они её окончательно оставили, и женщина в изнеможении опустилась на лавочку. В это время я шёл по храму и совершал каждение. Когда стал подходить к Тамаре, она продолжала сидеть. Недалеко от неё какая-то бабушка попыталась было достать нарушительницу своей клюкой, но не дотянулась. Тогда старушка, прицелившись, ловко метнула в Тамару свою палкой. А та, съёжившись, всё сидела, только глаза её умоляли: - Защити меня, батюшка. Как мне хотелось взять эту самую палку и метнуть ею обратно в бабку, но я не решился. Ибо, как известно, что проститься бабушке, не проститься батюшке.
       Незадолго до её кончины, а причащал я её ежемесячно, мы сидели с ней за столом и ели то ли куропаток, то ли перепелов. Тамара специально заказывала своим в Москве что-нибудь экзотическое, чтобы угостить и удивить провинциального батюшку. Она не столько ест, сколько выбирает кусочки мяса и бросает собаке на пол, прямо на ковёр, который, кстати, когда-то принадлежал самому барону Врангелю. – Как бы я хотела вот так собрать за один стол всех тех, кого любила в своей жизни. Мы бы ели сами и бросали куски псам, которые непременно были бы с нами рядом. Потому, что нет на земле у человека более преданного друга, чем собака.
       На стенах её дома висело множество натюрмортов из цветов и фруктов. Понимая, что Тамара скоро уйдёт, мне хотелось, чтобы она подарила мне какую-нибудь картинку. Ведь лучшая память о человеке это икона, или картина, что висит на стене дома. Ты смотришь на неё и вспоминаешь этого человека и молишься о нём. Как правило, священники раздают всё, что люди им дарят, поэтому если человек хочет, чтобы его подарок оставался надолго, он должен выбрать что-то очень красивое. Но я, почему-то, не решился сам попросить Тамару, и сейчас жалею.
       Когда ей стало совсем плохо, родные увезли её обратно в Москву. И я ничего не знал о Тамаре. Иногда звонил, но телефон молчал. Уже потом, узнав о её смерти, заехал летом по знакомому адресу. Нажал на звонок. Навстречу мне вышла молодая женщина с ребёнком на руках, а из калитки высунулась любопытная морда Малыша. Женщина пригласила зайти, но я не стал. Тамарина невестка рассказала как умерла её свекровь. Мне, было, вновь захотелось попросить что-нибудь о ней на память, и я опять не решился, побоялся, что неправильно поймут.
       На днях, прихожу утром в храм, а у входной двери мяучит крошечный подкидыш. Точно так же когда-то начиналась история и нашей Тишуни, которая прожила у нас в доме целых 15 лет. Вместе с ней выросла и наша дочь. Когда-то мы, чтобы кошка не беспокоилась по поводу кошачьего внимания, возили её к ветеринару. Потом она долго болела. Выжить выжила, но с тех пор, что-то у неё в организме нарушилось, и кошка стала у нас катастрофически часто линять. И всякий раз это сопровождалось такими страданиями животного, что, в конце концов, матушка решилась кошечку усыпить. Я ничего не знаю, звоню ей, и слышу в трубке непонятные всхлипывающие звуки. А это плачет в голос моя бедная матушка. Только что от нас ушёл Иван Данилыч, наш незаменимый ветеринар.
       Беру котёнка на руки, он доверчиво утыкается носиком мне в ладонь и замолкает. Но, нужно идти начинать службу, а ему холодно и он требует, чтобы и его взяли с собой. Куда бы пока тебя пристроить? Потом что-нибудь придумаем, а сейчас я спешу. Отнёс котёнка и посадил на веранде возле входа в трапезную. После службы выхожу из храма и направляюсь домой. И опять, всё тот же самый котёнок, наверное, помня тепло человеческих рук, бежит за мной, смешно семеня маленькими лапками. Ускоряю шаг, животное начинает кричать: - Подожди, человек, мне же тебя не догнать! Я-то знаю: кошки большие хитрецы, сперва, маленькими котятами они требуют от нас милосердия, чтобы потом, пробравшись в наши дома, нами же и командовать.
       Продолжаю идти, и котёнок старается не отставать. Останавливаюсь, он настигает меня и прижимается к ноге. Что же мне с тобой делать, дружок? Ведь взять тебя к себе в дом, значит признать, что со временем ты тоже займёшь место в моей душе, будешь требовать к себе внимания и любви. А потом, спустя годы, заставишь переживать и горечь твоей утраты. У меня до сих пор стоит в ушах матушкин плач в телефонной трубке. 
       Ведь, мы действительно отвечать за всех, кого приручаем, за всех, кто становится частью нашей жизни, и для кого мы, в свою очередь, становимся тоже частью их жизни, их надеждой. И, как бы это ни было трудно, но нужно помнить и любить всех, даже, если в память о них у тебя ничего не осталось, кроме благодарности им за те немногие мгновения радости, что ты кому-то был нужен.
       Что же мне с тобой делать, малыш? Ладно, пойдём, раз уж такое дело, ты только не отставай.

       «За себя, и за того парня»
       Я люблю мой Гродно, город, который считаю своей малой родиной, и куда я переехал вместе с родителями ещё восьмилетним мальчиком. Здесь прошло моё детство, моя юность. Не всё вышло так, как бы хотелось, и как я тогда планировал. Не получилось стать офицером: в последний момент, наперекор всей логике событий, я взял тайм аут и поступил на время в сельхоз.
       Неожиданно для себя я так увлёкся прикладной биологией, что и перестал помышлять о карьере военного. Учёба в институте, новые взрослые товарищи - всё это было совсем по-другому, чем в школе. Мы работали в студенческих стройотрядах, занимались в научных кружках и ставили опыты на животных, ездили в Минск на профильные олимпиады. Всё это было здорово. Каждое утро я спешил на автобус, ехал на лекции. Потом, вместе с другими студентами в перерывах между занятиями мы мчались из одного учебного корпуса в другой. И везде успевали, даже про буфет не забывали. Мы были молоды, и нам было весело.
       Так незаметно пролетели пять лет, а потом мы готовились к защите дипломов. И снова сновали по библиотекам, просиживали часами в читалках. И вот, наконец, защита. Почему- то я защищался 8 марта, в праздничный нерабочий день. А после защиты, уставший и немного грустный, шёл не спеша привычным маршрутом по дороге, где мне был знаком каждый камешек. И в этот момент я подумал: - Всё, Саша, твоя беззаботная юность закончилась, и ты вступаешь во взрослую жизнь. Через месяц – полтора тебя призовут в армию, и ты уже не скоро вновь увидишь эти здания, пройдёшь этими улицами и почувствуешь под ногами привычную неровность камней этой старой булыжной мостовой.
       Через две недели нам вручали дипломы, а ещё дней через десять мне доставили повестку в военкомат. До призыва оставалось ещё больше месяца. Мне не хотелось сидеть дома без дела, и тогда я решил поехать по месту своего распределения, пожить в колхозе хотя бы пару недель. 
       В деревню я отправился 1 апреля, в день смеха и день рождения моей мамы. Деревня - как деревня, колхоз, правда, не миллионер, но так всё чистенько, дома деревянные, и аккуратно покрашенные. Вот только людей почему-то нигде не было видно. Подхожу к центру, смотрю, а на площади, возле колхозной управы, толпа народу. И стоят они молча, никто не улыбается. Вокруг тишина, даже привычного шума моторов не слыхать.
       Стал подходить к людям, и они почему-то расступились. Прямо передо мной на возвышении стоял большой закрытый гроб, а слева и справа от него - солдатики в парадной форме одежды с автоматами в руках. В то время я даже и перекреститься-то не умел, понимал, что нужно как-то отреагировать, но не знал как. И потом, всё это случилось так неожиданно, что я невольно отпрянул назад. Тогда я ещё боялся мёртвых.
       Уже после похорон, председатель колхоза рассказал мне, о том, что как раз в этот самый день моего к ним приезда, вернулся домой из Афгана и их деревенский паренёк, только, правда, в цинковом гробу. Аккурат 8 марта он получил пулю в живот… После ранения он, ещё с неделю промучившись в госпитале, умер. В своё время колхоз посылал его учиться к нам в институт, но знаний поступить у пацана не хватило. Решил, что потом, после армии, через рабфак поступит. Отучится и вернётся в родную деревню. 
       Две недели я гулял по окружающим деревню полям и лесам, смотрел, как живут люди, а потом предъявил председателю повестку. – Так тебе в армию? Ну что же, иди, служи, будет желание, приезжай к нам. А пока – удачи тебе, солдат.
       Помню, как возвращался домой. Автобус запаздывал, ждать пришлось долго. Потом трясся в хвосте старенького пыльного «Икаруса», людей было мало. Сзади меня сидели двое призывников и пили самогон, закусывая домашней «пальцем пиханой» колбасой. А у меня нечего было поесть. Я как увидел ту колбасу, так у меня всё внутри заныло от голода. А ребята это, словно, поняли и протянули мне полстакана свекольного самогона и целый круг колбасы с хлебом. Я с отвращением выпил этот вонючую «цукровку». Ну не обижать же ребят, правда? Зато потом колбасы поел.
       Сперва ехал и думал об этих ребятах, что тоже вместе со мной скоро наденут солдатскую форму, а потом, почему-то, вспомнил того парня, которого хоронила деревня в день моего к ним приезда. Стал вспоминать рассказанное председателем и сопоставлять даты его ранения и смерти. И у меня выходило, что он был ранен в день моей защиты, потом, всю неделю, пока мы с друзьями праздновали окончание учёбы, он умирал в госпитале, теряя сознание от боли.
       А ведь он пытался поступить к нам в институт, мечтал стать агрономом или зоотехником и работать у себя деревне. Не поступил и ушёл воевать. Но ведь это я должен был стать военным, я должен был идти воевать, а не он. Но если я не пошёл, то пошёл этот деревенский мальчик, кто-то, ведь, все равно должен был идти. А что, если это мы с ним поменялись судьбами, и он, получил предназначенную мне пулю? А я даже имени его не знаю. Нет, нет, - убеждал я себя, - такого не может быть. Это в тебе самогон говорит. 
       В день отправки прибываю в военкомат. Прапорщик, недовольный моим внешним видом, велит постричься наголо. Связался с отцом: - Пап, ты бы позвонил военкому, а то меня тут наголо хотят оболванить. На что отец мне спокойно отвечает: - Будь как все, сынок, стригись, это не больно.
       Прошло три года после окончания мною института. Я уже отслужил срочную, получил офицерское звание. Неожиданно мне в полудобровольном порядке предложили, в силу создавшихся тогда обстоятельств, послужить в армии ещё два года, но уже офицером. Я тогда решил, что это моя судьба, и не противился. Когда писал рапорт, то рука, словно, сама собой приписала в самом конце просьбу направить меня в ограниченный военный контингент в ДРА, или, просто, в Афган. Но меня оставили служить недалеко от дома.
       Прошло несколько месяцев, звонит мне из Москвы мой начальник и задаёт вопрос: - Как ты смотришь, если мы предложим тебе поехать в Афганистан на два года? – Вот она, судьба, - подумалось мне, - никуда от неё не уйдёшь. – Да, конечно, - отвечаю, - я согласен. Стал готовить документы, собирался было сделать необходимые прививки, но недели через две – отбой. – Ты же у нас двухгодичник, а туда нужен кадровый офицер. – Товарищ полковник, ничего страшного, я готов и переслужить. - Спасибо, Саша, но, увы, отбой. Значит, всё-таки, не судьба.
       При подготовке кандидатов в такого рода командировки, наше начальство всегда имело ввиду несколько кандидатур. Моим дублёром был лейтенант, который служил тогда в Звёздном городке. Как мне потом рассказывали, после того, как ему объявили о предстоящей поездке, он, то ли от радости, то ли с горя, напился и устроил дебош. Когда на его усмирение был прислан военный патруль из трёх человек, то мой дублёр вступил с ними в неравный бой.
       На следующий день дебошир предстал перед тогдашним начальником отряда космонавтов и одновременно командиром тамошнего гарнизона, генералом Джанибековым. В результате состоявшегося между ними разговора лейтенант вместо Афгана отчалил куда-то в Забайкалье. 
       После тех событий прошло всего несколько лет, но уже успела смениться целая эпоха, и я, неисправимый тугодум, не вписавшись в новейшее время, вновь взял тайм аут и пошёл работать на железку. Первая Чеченская кампания застала меня именно там. Вспоминаю эти бесконечные воинские эшелоны, идущие через наш узел. Весёлые улыбающиеся офицеры, задающие чаще всего один и тот же вопрос: - Слышь, мужик, где у вас тут можно купить?
       Я с интересом заглядывал в окна пассажирских вагонов, в которых размещался рядовой состав, парни приветственно махали мне руками и тоже улыбались. В вагоны вход свободный, никакого охранения. Словно, ребята не на войну, - на пикник едут.
       После заключения мира те же самые составы возвращались домой. Белым днём мимо нашей будки обогрева тепловоз тащит поезд с бойцами. Пассажирские вагоны расписаны зубной пастой огромными надписями, с многочисленными восклицательными знаками: «Мы вернулись»! В тамбурах каждого вагона в бронежилете с каской и автоматом наизготовку стоят солдаты. В окнах ни одной улыбки, никаких приветствий. Они просто смотрят на нас, и всё. 
       Мне нужно работать, подхожу к вагонам. Солдат угрожающе наводит на меня автомат. Спрашиваю: – Ты чего, браток? Здесь тебе уже не Чечня, до Москвы осталось меньше ста километров. Он словно не слышит и упирается дулом мне в грудь. Я отхожу и жду офицера. Только после его команды мне удалось подойти к вагонам.
       Тогда, в памятном для всех январском 1995 года штурме Грозного погиб Игорь Сорокин, наш земляк, сын военкома. Я потом, уже став священником, был у них дома, на могиле служил. В комнате Игоря, на стене, возле его фотографии, висит орден «Мужества». Мать рассказывала, что гроб по её настоянию открыли. Она сама омыла тело сына и трогала на его груди раны от автоматной очереди.
       Какое испытание в жизни человека. Ведь отец Игоря военком, мог сына от армии так запрятать, что и с собаками бы не нашли. Вот только, как бы он тогда посылал на войну чужих детей, какое бы имел на это моральное право? И, всё-таки, кровиночку-то свою не уберёг, а мог бы. Как, наверное, ему бывает больно только от одной этой мысли. Вот ведь как по жизни получается, чтобы самому оставаться человеком, порой приходится жертвовать самым дорогим. 
       А потом привезли Женьку, его многие здесь знали. Он погиб в том же Грозном, в тот же год. На его глазах снайпер подранил солдата и тот лежал на простреливаемом пятачке, истекая кровью. Женька мучился, что не в силах помочь сослуживцу. И не то, чтобы раненый был ему другом, просто, по-другому не мог. Наконец, в какой-то момент, он всё-таки не выдержал и пополз к раненому. На что в таких обстоятельствах рассчитывает человек? Может он надеялся на какое-то внутреннее благородство противника?
      Женька уже было дополз до него, и даже стал тащить раненого к нашим позициям, но снайпер и подранил бойца, чтобы на него, словно на подсадную утку, выманивать из укрытия других. Когда Женька упал, то своим телом закрыл товарища, и того под прикрытием темноты удалось спасти.
       Мать Женьки, а это был её единственный сын, пришла в те дни в наш храм. Маленькая, нескладная, дрожащим от волнения голосом она разговаривала с отцом Нифонтом. Оказалось, что парень не был крещён. До армии, как-то и не думал на эту тему, а когда получил вызов в военкомат, решил-таки, креститься, но сроки призыва внезапно переиграли и Женька спешно ушёл, так ничего и не успев.
       Помню, как батюшка ей ответил: - Как же мы молиться о нём будем, мать, ведь он же у тебя не крещён? Батюшка что-то ещё говорил, но я запомнил вот эти слова: - Он погиб у тебя, как герой, но ты в своё время не научила его верить, не привела ему креститься. Так бы сейчас его душа пошла бы на Небо, но ты своим нерадением погубила его. Я видел, как ещё больше почернела и без того, убитая горем женщина. Она согнулась, и стала, как бы, ещё меньше ростом.
       С того дня прошло почти семь лет, к этому времени я уже сам стал священником. И никак не мог забыть того разговора. Приходилось служить и на могилках погибших ребят. Мы молились в память обо всех воинах. Только Женькину оградку всегда обходили стороной. Конечно, отец Нифонт формально был абсолютно прав. И в тоже время, чувствовал я во всём этом какую-то большую и горькую неправду. Я тогда рассуждал, ведь хотел же Женька принять крещение, только не успел. Он ушёл воевать с людьми, которые идя с ним в бою, кричали: « Аллах Акбар»! Он воевал с ваххабитами, страшным злом, которое не щадит ни христиан, ни традиционных мусульман, с которыми мы, уже так много лет живём на одной земле. А раз так, то и погиб он, защищая нас от тех, кто срывал кресты с христиан, убивал священников, издевался над нашими детьми. Значит его подвиг, когда положил он душу свою за други своя, можно считать мученичеством и крещением кровью.
       Однажды, находясь в кабинете владыки, я выбрал подходящий момент, и, доложив ему свои соображения, попросил его благословения отпеть Женю, как крещёного кровью. Владыка меня внимательно выслушал, подумал и согласился с моими доводами. – Ты можешь его отпеть, благословил он меня.
       С какой радостью я спешил сообщить Женькиной матери, что мы наконец-то исполним то, о чём она просила тогда отца Нифонта. Теперь мы можем молиться и на его могилке и поминать его в алтаре. Но мы опоздали. За эти годы несчастная женщина тяжело заболела. Горе и постоянное чувство вины перед сыном раздавили её, и к тому времени она уже превратилась в глубокого инвалида. Ей уже было всё равно. Но нам было не всё равно, и мы довели это дело до конца.
       Я уверен, что мы, идущие через жизнь, рано или поздно обязательно встаём перед «огненным испытанием». У каждого своя судьба и своя мера. Кто-то, проходя через него, крестится собственной кровью, и подобно Женьке, в самом начале своего пути становится светлым ангелом. Кто-то «крестится» кровью самого дорогого ему человека, как тот военный комиссар, не сподличавший, и пославший вместе с другими собственного сына туда, куда бы сам, сотню раз, предпочёл бы пойти вместо него. Но это удел сильных.
       Нам, всем остальным, сложно принять, что если в твоей жизни сегодня всё спокойно, то, возможно, это потому, что кто-то вместо тебя взял на себя предназначаемые тебе боль и страх. Тебя прикрыли, а ты ничего и не заметил, или сделал вид, что не заметил. И теперь, наш удел жить за себя и за них. И не просто жить, но и строить храм своей души. А что и как построим, в конце пути испытает Господь.
       Года три тому назад заехал ко мне посоветоваться один бывший морской офицер, капитан 1 ранга. Сам он москвич, а участок земли купил в деревне недалеко от нас. Вот её жители и обратились к нему, наверное, как самому дееспособному, помочь построить часовню.
       Олег, так звали офицера, в растерянности: – Мне же надо свой дом достроить, батюшка, жалуется он хриплым прокуренным голосом, а народ, просит, давай часовню. Не знаю, что и делать? Предлагаю ему помочь: - Ты собирай деньги, что соберёшь, а я подскажу тебе хороших людей, которые выручат стройматериалами. А как построишь, так и за свой дом примешься, Бог поможет, не сомневайся.
       Так вот общими усилиями и строили. Часто приезжал он к нам со своими друзьями. Олег, бывший подводник, как-то сказал мне, что во время одного из походов, побывал в такой аварии, что до сих пор удивляется, как жив остался. И почему именно он остался?
       - Вот только сейчас понимание пришло. Честно сказать, батюшка, мне всегда хотелось, в жизни что-то стоящее после себя людям оставить, в память о нас, нашем поколении, о моих ребятах подводниках. Спасибо деревенским, если бы не они, разве бы я решился часовню строить.
       Дело спорилось, и года через два аккуратненькая, словно игрушечка, часовенка в честь святых первоверховных апостолов Петра и Павла была освящена. А на сороковой день по её освящению Олег умер. Внезапно остановилось сердце. Мне рано утром звонит его сын и просит помолиться: – Олег, мой отец, умер. А я со сна всё никак понять не мог, что это он говорит о моём добром друге. Ведь его отец был таким крепким и сильным, что мне казалось, будто он вечен. 
       Я не знаю, как жил этот человек, но ушёл он красиво, успев построить храм в честь и память своих боевых друзей. Может, именно для этого Господь его и хранил? Построил и поднялся, встав вместе с ними в единый строй, крещёных кровью.

       «трудный вопрос»
       Есть у меня приятель, грузин, живёт у нас здесь же, в посёлке. Он из числа тех беженцев, что во время войны в начале девяностых вынужден был уехать из Абхазии. Человек по натуре своей порядочный и необыкновенно трудолюбивый. Любит он поговорить со мной на разные исторические темы. Чувствуется, болит его душа о родине. Оно и понятно.
Так вот однажды из его уст я услышал такие слова: - Батюшка, ты знаешь, что я интересуюсь историей Кавказа, историей Грузии, читаю много. И вот никак не могу понять, почему так происходит, я сейчас говорю о моём народе. Вот, сколько веков, грузины существуют как государство, и всегда такая тяжёлая борьба за независимость. Всё время стоим на грани выживания. Читаешь в хрониках, в таком-то году, наконец, грузины побеждают врага, порой даже многочисленного, ну, кажется, ещё немного и Грузия свободна. Но, в самый ответственный момент, из числа самих же грузин находится человек, который указывает врагу тайную тропинку в горах, ведущую в тыл к своим же, или открывает ворота в осаждённом городе, или что-то ещё, но всё в том же духе. Всякий раз предательство, и не могу понять, почему с нами так происходит, в чём корни этого явления, откуда они берутся, предатели?
       Да, вопрос непростой. Однажды сидим с моим другом Сергеем у него на даче, кофе пьём, а было это, наверное, в самом начале нового века. Сергей только – только вышел на пенсию. Человек всю свою жизнь отдал внешней разведке, его послушаешь, где он только не был, полмира объездил. Многое видел, не раз работал на грани, порой бывало по-настоящему страшно. Но самым тяжёлым временем считает начало девяностых. Время развала Союза. Сколько бывших разведчиков перешло на сторону вчерашнего противника. Чтобы заслужить иудину копейку сдавали своих же сослуживцев, таких же сотрудников, с кем ещё вчера за одним столом хлеб ели. Страшнее всего было узнавать, что кто-то ещё из твоих товарищей становился на путь измены.
       И ладно бы, если предателей там, на западе, уважали, осыпали бы благами, или хотя бы теми же деньгами. Так ведь нет же. Из них выуживали информацию, а потом селили в каком-нибудь провинциальном городке, давали копеечную пенсию и обрекали на забвение и одиночество. Один на один с твоей совестью и твоей подлостью. Предателей никто не уважает. 
       Как-то я спросил его: - Серёжа, тебя в твоей работе нравственный момент не смущал? Ведь, это мы про своих говорим: «разведчик», а для чужих, ты «шпион». – Я всегда считал, что служил своему отечеству, и служил честно, мне нечего стыдиться. Но в моей работе, действительно, был один, как ты говоришь, узкий момент. Это вербовка агентов. Моя задача – найти и обеспечить источник информации. Были случаи, когда люди сами, из идейных соображений начинали нам помогать. Они отказывались от денег, и ты знаешь, к таким людям я даже испытывал уважение. Но таких было мало. Чаще всего приходилось людей покупать, причём порой за удивительно маленькие деньги. Везде есть такая порода людей, предателей по натуре. А кто-то, бывает, попадает в долги, кому-то нужны деньги на учёбу, на лечение. У третьих, просто, необъяснимая жадность к деньгам, эти самые беспринципные. Приходилось общаться вот с такими людьми, и для меня это всегда было неприятным делом.
       - Серёжа, а многие готовы подличать ради денег? Он улыбается: - К счастью, единицы, а то бы я перестал верить в людей. Про своих бывших товарищей думаю, что стали они на путь предательства из-за того, что рухнул Союз, а они привыкли служить сильному хозяину, не отечеству, а именно хозяину. А вообще, я думаю, предательство начинается с доносительства. А этот навык можно легко воспитать не только в отдельном человеке, но и в целом народе. Возьми тех же самых немцев во времена Гитлера. И никого это не будет смущать. 
       Мне самому вспоминается время службы в армии. Попал служить в специальную часть, где мы не столько бегали и маршировали, сколько учились осваивать новейшую военную технику. Понятное дело, что нас и до этого по десять раз проверяли и перепроверяли, но эти проверки продолжались и в течение всей службы. За нами следили соответствующие органы, ротные, взводные командиры, политработники. Короче, только ленивый не следил. С одной стороны это было оправдано, военный секрет, попавший в руки врага, может наделать много беды, особенно в военное время. Но методы, которыми действовали наши командиры, были порой отвратительными. Среди курсантов насаждалось наушничество и доносительство. Я, вообще, заметил, что человек легко принимает навязанные ему условия игры. Если в нём развивать и поощрять низменные чувства, да ещё обставлять их высокими словами, то доносчик увлекается и даже гордиться этим начинает. А если пресечь подлость в самом её начале, то ей и не прорасти.
       Помню, служил у нас командир учебной роты подполковник Мишин. Человек необычный на фоне остальных офицеров. В моё время он преподавал общевойсковые дисциплины, и учил нас облачаться в костюм химзащиты. Но, вообще, он был совершеннейшим прагматиком. Как-то, после очередной демонстрации костюма, он выдал нам приблизительно следующее: - Костюм этот для рыбалки хорош, особенно сапоги, но если случится рядом какой-нибудь ядерный взрыв, то ты, хоть десять таких костюмов на себя натяни, всё равно не поможет. Так что вот вам, бойцы, более насущная задача, - и достаёт пустую трехлитровую банку. - У вас два часа времени. Далеко не расходиться, и к концу сдадите мне банку с ягодами.
       Любили мы его занятия. Часть наша располагалась в лесу, на месте бывшей ракетной точки. Грибов, ягод там было усыпно. Эту банку взвод собирал за пятнадцать минут, а потом гуляли по лесу, ели ягоды, по привычке собирали грибы и тоже отдавали подполковнику. Мы его уважали. О Мишине ходил такой рассказ: как однажды, ещё, будучи командиром роты, он на утреннем построении вызывает из строя двух курсантов и объявляет: - Сегодня утром, эти двое ваших товарищей пришли ко мне в кабинет и донесли на вас. Сегодня они совершили акт предательства, вроде и небольшой, но имеющий далеко идущие возможные последствия. Завтра эти двое уже предадут меня, а послезавтра они предадут Родину. Во избежание дальнейшего усугубления порока курсантам Иванову и Петрову объявляю по пять суток ареста. И в роте Мишина стукачей не было. 
       Зато в первой роте их было полно. Уже после того, как они ушли от нас, я был в наряде помощником дежурного по части, а дежурил взводный из той же роты. Вот он мне и говорит: - Какая рота была: не рота, а чудо. 150 человек и из них 150 стукачей. А я как раз из этой роты накануне земляка выручил, у него шинель пропала, а им нужно было уже на стажировку ехать, как раз в осень, так он у меня её попросил на время, потом, мол, заедешь, заберёшь. Я как услышал откровения взводного, так сразу и понял, не видеть мне больше моей шинели, раз он уже здесь подличал. Значит и там обманет. Так оно всё и вышло.
       Однажды смотрю, идёт наш особист, капитан Лобков. Проходит мимо меня и чуть слышно произносит: - В четыре жду тебя в кабинете. Визит к Лобкову ничего хорошего не предвещал. Когда я к нему пришёл, тот достаёт моё личное дело: - Дьяченко, я смотрю, у тебя отец достойный человек, надеюсь, что и его сын нас не подведёт. Я пообещал, что не подведу. Тогда он стал называть мне фамилии моих товарищей. Просил дать им характеристики. Я старался быть объективным, но характеристики дал на всех положительные, включая тех, кто мне и не был особенно симпатичен. Капитан поморщился: - Мне здесь не нужны твои панегирики, ты мне лучше конкретно расскажи: о чём шепчутся между собой курсант Иванов с курсантом Петровым? – Так откуда же я знаю, о чём? Они же шепчутся. – Плохо Дьяченко, нужно исправлять ситуацию. С сегодняшнего дня ты должен стать их другом, шептаться с ними, воздухом с ними одним дышать. А потом, об их разговорах мне докладывать.
       И всё это офицер предлагал тогда ещё почти мальчику, выросшему на романтике «Трёх мушкетёров», которому сама мысль о предательстве была нестерпима.
       - Дьяченко, а домой, наверно хочется съездить? Вот, будешь исправно выполнять мои поручения, съездишь, а нет, так до конца учёбы здесь в лесу и прокукуешь.
       Не стал я становиться другом ни Петрову, ни Иванову. К капитану не ходил, а наоборот, стал его избегать. Идёшь по дорожке, а он тебе навстречу. А ты, вроде, как бы по делу спешишь и переходишь на другую сторону. Он всё прекрасно понимал, и однажды устроил мне разговор тет-а-тет. Меня неожиданно вне очереди, поставили в наряд в такое место, где я должен был находиться неотлучно. Вот здесь он ко мне и подошёл. 
       – Ну, что ты всё бегаешь от меня, Дьяченко? Не хочешь, значит, в отпуск ехать? Ладно, пускай другие едут. И мне хватило наивности ответить этому человеку: - А я выпускные на пятёрки сдам, и по закону поеду. У нас в учебке была такая договорённость, сдаёшь выпускные экзамены на отлично, едешь в отпуск. Особист мне даже ничего и отвечать не стал, просто повёл плечами, что наверно означало: «идиот», и пошёл.
       Выпускные я действительно сдал блестяще, но перед объявление оценки за последний экзамен, в учебный класс зашёл мой «злой гений». Потом нам зачитали результаты. И я услышал: курсант Дьяченко – «удовлетворительно». Так было обидно. Когда мы выходили из класса я увидел его. Лобков стоял и ждал. Потом подошёл ко мне и улыбнулся: что, мол, съездил в отпуск?
       Служить было тяжело, и в первую очередь, потому, что почти не было возможности пообщаться с кем-то, именно, что называется, по душам, а в армии это так важно. Любой собеседник мог оказаться потенциальным доносчиком. Точно так же, по этой же причине, мои товарищи опасались и меня. Мы не доверяли друг другу.
       Всякий раз, когда кто-нибудь из ребят ехал в отпуск, мы, как правило, пользовались возможностью передать с отпускником письмо домой. Он доезжал до Москвы и опускал там корреспонденцию в цивильный ящик и таким образом наши послания миновали перлюстрацию. Обычно с такой оказией мы старались переслать фотографии. Их делали здесь тайком, поэтому фотки и изымали. Один раз вот так передали письма с очередным отпускником, а он взял и отнёс их «куда надо». Многих потом наказали. Я тогда думал про того парня, что ребят заложил, зачем? Ведь всё равно второго отпуска не дадут, по привычке, наверно.
       Однажды в этой самой первой роте, уже перед их выпуском произошёл случай, над которым можно и смеяться, а можно и заплакать. В роте было пять учебных взводов, и соответственно пять замкомвзводов. Во время службы, понятное дело, между ними случались какие-то трения, недоразумения, а уже скоро разъезжаться. Не хотелось им увозить обиду друг на друга. Вот и пришли они все вместе к старшине и предлагают: - Старшина, всем нам скоро расставаться, надо как-то по-человечески проститься. Давай купим водочки и у тебя в каптёрке ночью посидим. Старшина поддержал и организовал стол. Посидели ребята, попросили друг у друга прощения, обнялись, расцеловались и довольные собой пошли отдыхать.
       А наутро ротный строит подразделение и говорит: - Ну, что вы за люди такие?! И рассказывает всей роте историю о том, как пятеро замкомвзводов решили перед отъездом помириться и хотя бы один раз за службу почувствовать себя боевыми товарищами. После того, как они уже разошлись по койкам и легли спать, то стала им каждому приходить в голову одна и та же мысль, что я-то вот, конечно, ничего ротному об этом ночном распитии не доложу, а ведь Иванов-то доложит, а уж Петров, так тот точно застучит. Пожалуй, нужно их опередить. – И что вы думаете? Продолжает ротный,- все пятеро ваши командиров пришли ко мне ещё до подъёма, и каждый настучал на остальных. Ну, вот что вы за люди такие? Как же вы на гражданке жизнь продолжите?
       Уже на стажировке в войсках, я служил в штабе одного из военных округов. Там и познакомился с одним солдатом взвода охраны. Этот взвод занимался охраной главных помещений штаба и непосредственно самого командования. Командиром взвода был прапорщик, который подчинялся непосредственно начальнику особого отдела, а тот парень, с которым я познакомился, был у него водителем. Смотрю, а он в пакет осторожно укладывает пустые бутылки из под водки. – Ты чего это, - спрашиваю его, - бутылки сдавать собираешься? – Нет, - отвечает. - На этой таре отпечатки пальчиков моего командира, вот я и рапорт по этому поводу уже подготовил. 
       И протягивает мне листок из тетрадки в клеточку, на котором было написано приблизительно следующее: такого-то числа прапорщик Иванов в рабочее время в служебном автомобиле совершил распитие двух бутылок водки, а потом проспал до вечера в этом же самом автомобиле. Порожние бутылки с отпечатками пальцев прапорщика Иванова к рапорту прилагаются.
Читаю и не понимаю: - Это что такое? Зачем? – А в увольнение хочу сходить, - отвечает. - Начнёт артачиться, я ему рапорт и предъявлю, и бутылочки пустые, тоже предъявлю. Он никуда и не денется. 
       Мы с ним разговорились, и оказалось, что у них во взводе все солдаты имели такие "хитрые" блокнотики. В них они заносили компромат на всех остальных сослуживцев. Прямо по фамилиям, он мне показывал, и на прапорщика тоже. И вот, когда кому-нибудь нужно было о чём-нибудь попросить другого товарища, то он доставал свою книжечку, и сперва зачитывал ему весь собранный на него компромат. Если тому, как в карточной игре, не хватало козырей выдвинуть взаимные обвинения, то приходилось идти навстречу. Информация друг на друга могла и перепродаваться. Короче, жили они весело. Неудивительно, что и дедовщина у них во взводе была зверская, так они искренне друг друга ненавидели. Вот как можно людей оскотинить. 
       Когда в 90-е эта эпоха уходила, я радовался, что вместе с ней уходит и то, что я всегда считал низким, недостойным свободного человека. Мы отрекались от тоталитарного прошлого, и наши дети будут расти совершенно другими людьми. Но только потом стал понимать, что для того, чтобы стать свободным, нужно стать личностью. А личность формируется в отношениях с Богом. Личность – это, прежде всего, понятие религиозное.
       На днях подходит ко мне одна наша прихожанка, у неё сын сейчас отбывает срок в одной из исправительных колоний. Одно время пацан воевал в горячей точке. Видимо там его психика и повредилась. Сначала наркотики стал принимать, а, в конце концов, и человека убил. Сидит уже лет восемь. Мать его периодически навещает. 
       Рассказывает: - Меня мой Валерка спрашивает. Мать, что у вас там, на воле с людьми происходит? Кого вы к нам в зону присылаете? Откуда они такие берутся? Через одного не пойми, чем занимаются, всё друг дружку пасами лечат, мол, они экстрасенсы. Сектанты, что ли, какие? Фашисты появились. Один родную мать убил на «почве национальной нетерпимости». Она ему, видишь ли, сказала, что люди других национальностей тоже люди. Нет плохих национальностей, есть плохие люди. Не смог он этого вынести. Дочь стала за мать заступаться, так тот и сестру убил.
       И самое главное, мать, я с таким ещё не сталкивался. Эти новопришедшие, вот смотришь на них, руки тебе готовы целовать, угодничают, шестерят, но как только, что за тобой заметят или услышат, так и бегут тебя закладывать. Раньше, и это ни для кого и не было секретом, в каждом отряде были свои осведомители. Их знали, и при них старались ничего лишнего не говорить, да и вообще, поменьше с ними общаться. А эти, никого не таятся. Они прямо таки ждут, когда ты в чём-нибудь проколешься, и наперегонки спешат донести. Уж и администрация не знает, что сними делать. Слух идёт, хотят, мол, старосидящих от новопришедших отделить, настолько мы с ними разные. 
       Мать, а мне ведь через несколько лет на волю выходить. И ты знаешь, как подумаю, в кого вы за эти годы успеете превратиться, страшно становится. Как же мне тогда жить среди вас?

       «Фен-шуй, или сердечнокаменная болезнь».
       Как правило, каждый, причащаясь за литургией, прежде должен исповедовать свои грехи, а уже потом и к Чаше подходить. Но на практике получается, что некоторые из нас это правило не исполняют. И этими некоторыми являемся мы, священники. Но нарушаем мы его не от «хорошей жизни», а потому, что далеко не все из нас имеют возможность покаяться перед литургией, хотя бы в повседневных грехах, поскольку служим поодиночке. И вот для того, чтобы и нам почистить свои души, один раз, во время очередного поста все мы собираемся в центре благочиния на исповедь. Это не значит, что мы исповедуемся только четыре раза за год, находим возможность это делать чаще, но эти четыре встречи для нас закон. Добавлю, что и возможность посмотреть друг на друга, немного пообщаться, да и вообще, хорошо побыть вместе.
       Вот на одной из таких встреч спрашивает меня один наш батюшка, отец Валерий: - Ты, как-то, хвалился, что Дворкину «сектоведение» на «пятёрку» сдал. – Было дело, скромно отвечаю. – Тогда, пожалуйста, объясни мне, что такое «фен-шуй»? 
       Отец Валерий служит немного в необычном приходе, даже, можно сказать, совсем необычном. Его храм когда-то строился для большого села, был в нём и помещичий дом, и многочисленные крестьянские избы. Время прошло и от самого села ничего не осталось, кроме этой самой помещичьей усадьбы. Ещё в годы советской власти в ней стали располагать интернат для умственно отсталых людей, тех, кто такими на свет уродился. В нём есть палаты, где люди способны сами передвигаться, а есть и такие, что только лежат, у кого-то есть разум, а у кого-то нет. Человек уже вырос, он взрослый, большой размером тела, а по разуму – совершенное дитя.
       Храм использовался для каких-то хозяйственных нужд, большую часть его помещений зачем-то разобрали, но сохранилась колокольня и прилегающая к ней постройка. Усилиями доброхотов остаток храма отреставрировали, а к колокольне приделали небольшую аккуратненькую церквушечку. Всё бы замечательно, служи себе, молись Богу, да только о том, кто будет в храм ходить, не подумали. Скорее всего, о восстановлении просило их областное руководство, видимо рассчитывая, на врачей, санитаров и прочий обслуживающий персонал. А получилось, что прихожанами стали вот эти самые дурочки, а нормальные разумные люди молиться отказываются.
       Приходили одно время две - три санитарочки, а потом и они отошли. Почему, спросите, а потому, что поступила на работу в интернат новая сотрудница и заразила разумную его часть увлечением фен-шуем. И остались в храме одни неразумные. Вот и стал батюшка звать их на службы. Они приходили, стояли и сидели, слушая пение матушки и их дочки, а потом причащались без всякой исповеди, да и какая может быть исповедь у детей?
       - Батюшка, я так с ходу и не отвечу про этот самый «фен-шуй», если бы ты про иеговистов спросил, то я бы тебе мог рассказать, а с этим явлением пока не сталкивался. Знаю только, что им сейчас многие увлекаются, но поинтересуюсь и обязательно сообщу, пообещал я ему.
А, чуть ли не в следующее воскресение приезжает ко мне мой бывший алтарник Дима. Пока алтарничал закончил Свято-Тихоновский университет. У них с женой всё никак не получалось с детьми. Потом Господь дал одного, а потом и второго вдогонку. Помню, как он реагировал на детей, которых мы причащали, тогда у него своих ещё не было. Как же он умилялся этими маленькими ручками и ножками. После причастия показывает мне, как потешно дитя открывало ротик. Мне смешно, а у него слёзы на глазах.
       Короче, Димина родная сестра родила мальчика, первенца. И вот, приключилась такая беда, родился малыш с синдромом Дауна. Такая трагедия. Муж стал настаивать сдать "бракованное" дитя в приют и забыть о нём. – Это же не человек, доказывал он жене. Ну что же, люди неверующие, да и детей у нас сегодня в семьях совсем мало, может и, действительно, не должен даун занимать место здорового ребёнка, поди тут разберись. Сколько не ставь себя на место другого, а всё ж таки не влезть тебе в его «шкуру», и не тебе решать судьбу мальчика.
       Отвезли малыша в интернат в соседнюю Московскую область. Выручают нас москвичи, спасибо им, и подлечить нас готовы, и вот в таких делах тоже не бросают. Сдали и забыли, а Дима забыть не может. Его-то семья верующая, да и своих детей так долго ждали, не получается так просто забыть. Вот и поехали они с женой к племяннику дауну. Договорились на первое время, что дитя будет расти в интернате, своего жилья у Димы ещё нет, а дальше, как Бог даст, может и заберут, всё же таки не чужая кровь. Стали периодически ездить, с ребёнком играть. Поначалу никому ничего не рассказывали, а потом Димка случайно матери проговорился. Просил мать молчать, да куда там. Она-то дочке всё и рассказала. Та в слёзы, я ребёнка бросила, не смей поднимать, то, что брошено. Обличил, брат сестру, не хотел, а обличил. Сейчас та и знаться с ним не хочет. Вот такая проблема.
       Стал Дима литературу про даунов читать, и говорит: - Ты знаешь, батюшка, а ведь они, оказывается, очень добрые. Я многое уже про них узнал. Люди пишут, что через общение с даунами сами начинают познавать мир любви. Что это за явление такое? Не знаю. Помню, слышал один рассказ из жизни, если не ошибаюсь, американских даунов. У них, говорят, вообще это дело реабилитации детей с синдромом Дауна хорошо поставлено. И учить их стараются в общеобразовательных школах. И спортом они занимаются. Одному только научить не могут, не могут привить им дух соревновательности, не могут научить их идти к цели по головам друг друга. 
       Придумал там кто-то устроить спортивные соревнования среди даунов. Собрали человек десять и разъясняют им: - Вы должны бежать по дорожкам стадиона и стараться прибежать к финишу как можно быстрее. Тот, кто прибежит первым, то и герой, тот и молодец, и в награду получит «большую шоколадку». Побежали даунята друг за дружкой, а один возьми да и упади, хорошо так упал, разбил коленку и заплакал. Тем остальным бы радоваться, одним конкурентом меньше. А значит и «шоколада» больше. Так ведь нет же, вот, что значит неразумные они существа. Остановились, повернулись и пошли к упавшему. Подняли его на руки и понесли к финишу все вместе, вот такие они, дурочки.
       Да, тяжело тебе придётся Дима, и не столько тяжело с твоим племянником, сколько с сами близкими тебе разумными людьми. Если возьмёшь племянника в семью, то сестру ты точно потеряешь.
       Ладно, всё это лирика, мне же нужно узнать, что такое этот самый «фен-шуй», чем это увлеклись наши разумные братья? Полез в интернет, читаю: «Фен-шуй – настоящая магия, которую может создать каждый из нас и улучшить свою жизнь, всего лишь грамотно расставив предметы обстановки, в доме или квартире согласно законам фен-шуй».
       Символы и талисманы «фен-шуй» подскажут, как призвать на помощь добрые магические силы, которые помогут решить все ваши проблемы». 
       Читаю и думаю: какая однако замечательная панацея, эта «наука-магия», и сколько всяких полезных приспособлений к тому, чтобы разбогатеть. Действительно, ну зачем мне быть бедным и больным? Делов-то, расставил в доме мебель в соответствии с инструкцией, и приманивай денежки многочисленными амулетами. Особенно мне приглянулись амулеты в виде жаб. Если правильно ими обложиться, то и удача к тебе сама прискачет, и копеечка к копеечке потечёт. И не нужно голову ломать, как тебе денег заработать. Купил себе "жабу в фонтане", пристроил её в нужном месте, и дело в шляпе. Наверное, хуже не будет, если эту жабу время от времени по спинке поглаживать, и просить о взаимопонимании. Да и на самом деле, что ей, жалко, что ли, хорошему человеку деньжат подкинуть? 
       Если бы люди знали о том, как, оказывается, легко стать счастливыми. Понятное дело, что по-настоящему к счастью могут идти только люди разумные, болящим-то деньги и не нужны. Вот они пусть в церковь и ходят, потому, что на большее всё равно не способны.
       Была и у нас в храме одна такая болящая девушка, звали её Карина. Умственно отсталая. По природе ей исполнилось, где-то, года 22, а по факту, ну лет восемь, от силы. Жили они вдвоём с мамой, отец уже умер. Мама уходила работать бухгалтером, а Карина оставалась дома. Девушка умела зажечь газовую плиту и разогреть себе обед.
       Любила она в храм ходить, благо, что рядом. Храм городской, служили мы тогда почитай каждый день, вот и приходила девушка к нам чуть ли не на каждую службу. Кстати, она исповедовалась, и знала, что такое, хорошо, и что такое плохо. Разбирала свои поступки, давая им соответствующую нравственную оценку. Мне показалось, что мы с Кариной даже подружились. Она старалась чем-нибудь незамысловатым выразить мне своё внимание, а я, в свою очередь, неизменно сохранял для неё после службы просфорку. Девушка – ребёнок, как сейчас она стоит у меня перед глазами, в своём розовом в цветочек летнем платьице. 
       Однажды девочка решила разогреть себе пищу. Она должна была открыть газ и поднести к камфорке зажженную спичку. Газ-то она открыла, да спички куда-то запропастились. Любой разумный человек газ бы выключил и стал бы искать спички, но Кариночка не сообразила и газ не выключила, а когда нашла и чирнула по коробку, произошёл взрыв. Девушка обгорела, особенно пострадала область груди, от шеи до живота.
       Я пришёл навестить мою подружку в нашу городскую больничку. Кариночка лежала наполовину обнажённой. Над грудью у неё был натянут марлевый полог от мух.
       Знакомый врач, со здоровым цинизмом, улыбнувшись, на мой вопрос о положении её дел, ответил: - Батюшка, скорее всего, это уже твой клиент. – Почему обязательно мой клиент, у нас, что нет ожоговых центров? Почему бы её не повезти в область? – Для нормальных людей мест не хватает, а ты глупенькую предлагаешь лечить? Бать, не заморачивайся, ну что ты, на самом деле? Ей ведь, действительно, лучше умереть. Кому она такая нужна, да ещё с ожогами?
       Через некоторое время девушку выписали домой. Кожа у неё на груди позарастала буграми и рубцами, напоминающими лунные кратеры, но только тёмно - малинового цвета. Требовались пересадки кожи, да кому охота с дурочкой возиться, не умерла в больнице, и то славно. Больше я не видел, чтобы она вставала и ходила, хотя бы по дому.
       Потом меня перевели в другой храм, но я продолжать навещать Карину и её маму. Девочка радовалась моим приходам. Когда я усаживался с ней рядом, она неизменно брала мою руку, что-то чертила у меня на ладони, и улыбалась.
       Со временем её положение стало ухудшаться. Я не очень-то понимаю, что там произошло в медицинском отношении. Но теперь для того, чтобы девушку спасти, из-за ожогов кожи и мышц, которые в своё время не стали лечить, нужно было взрезать грудину и расставлять саму грудную клетку. Врачи смотрели Карину и пришли к выводу, что больная вряд ли перенесёт операцию. Интенсивное лечение, ожоговый шок, всё это, мол, сказалось на сердце и она, скорее всего, умрёт прямо на столе. Матери сказали: – Для вас есть разница, где умрёт ваша дочь, на столе хирурга или дома? Дома она ещё, может и поживёт немного.
       Вы как хотите, но я отказываюсь понимать таких врачей. На самом деле, уж что-что, а сердце у неё оставалось здоровым, и мучения для Карины и её мамы продлились ещё на целых три года. Девушка слабела, но жила. Ей стали прописывать обезболивающие, и вскорости, она уже и не могла обходиться без них. 
       Мама ничего мне об этом не говорила. Кариночка всякий раз радовался моему приходу, но взять мою руку в свои уже не могла, и тогда я брал её ладошку и рисовал на ней непонятные чёрточки. Ребёнок улыбался. Помню свой последний к ней приезд. Она узнала меня, и вообще, как я понял, она меня ждала. Только улыбка её была странной, с крепко сжатыми зубами. Она ещё так никогда не улыбалась. Я немного поговорил с ней. Но чувствовалось, что Карина меня не всегда слышит. Она периодически запрокидывала назад голову и зрачки её глаз скрывались под лоб.
       После причастия, когда я уже стоял с мамой на пороге, из Карининой комнаты раздался мучительный стон, а потом стон вновь повторился. Я тревожно посмотрел на маму. - Обезболивающие уже не помогают, она стонет непрерывно. – Но я был с ней целых полчаса, и ничего подобного не слышал. – Она щадила тебя, батюшка. Боится, что ты испугаешься её боли и больше не придёшь. И я понял, что это за улыбка такая с крепко сжатыми зубами.
       Вскоре после Рождества Христова звоню отцу Валерию: - Батюшка, я готов просветить тебя по поводу фен-шуя, и рассказал ему то, что сам узнал из интернета. Тот отвечает: - Да я так и понял, нормальная современная дурилка для доверчивых. Всё в русле желаний нашего человека. Расставил «правильно» по схеме мебель, накупил амулетов и держи карман шире. Деньги уже в пути. Думаю, что-то это мне напоминает? И вспомнил! «Золотой ключик» и деревянный носатый мальчик Буратино. Помнишь, как он закопал денежки на «поле чудес» в «стране дураков»? А потом ждал, когда вырастет дерево с золотыми монетами. Ну, один в один.
       Я здесь свою паству ходил поздравлять перед Новым годом и на Рождество. Они же натуральные дети, хоть и большие, а тоже ждут на праздник подарков, вот и выступил в роли святителя Николая, кому конфетку, кому мандаринчик, кому печенку. 
       Потом заглянул в столовую, а там разумная половина интерната, моя потенциальная, но неуправляемая паства, столы накрывает. И всё у них как предписано по фен-шую. И направление по сторонам света выдержано, и столы расставлены именно так, чтобы приманить энергию удачи в новом году. Народ подготовился и оделся в соответствии с цветами той зверюшки, которой посвящён год. А между любимыми ею блюдами, на столах, смотрю, амулеты расставлены. И на каждом – неизменная жаба и божок богатства.
       - Батюшка, давайте с нами, - приглашают. Я их поблагодарил, поздравил с праздником. Конфетками, понятно, одаривать не стал, но пожелал, чтобы новый год стал для них слаще прошлого. За стол не садился, сослался на пост.
       Наутро сторожиха рассказывала, как перепились мои неразумные феншуйщики, и что потом вытворяли.
Я тебе знаешь, что скажу: - Вот, служу здесь уже четыре года, и вот какой напрашивается вывод. Моя умственно отсталая паства, что в храм регулярно приходит и причащается, натурально поумнела. У них и глаза стали осмысленнее на мир смотреть и вопросы недетские задают. А вот разумные, мне кажется, за это время только поглупели, а уж как фен-шуем занялись совсем в дурачков превратились. 
       Я им говорю: - Народ, для того, чтобы нам богаче стать, работать надо, а если только бездельничать и водку пить, то, как ты эти столы не крути, всё одно без штанов останемся. Вы для начала, лучше бы в храм вернулись. А они со мной спорят, доказывают, что у них Бог в душе, и в храм не идут.
       Вот такой у меня с ними и выходит "фен-шуй".